Мо Янь – Смерть пахнет сандалом (страница 90)
Отец ничего не рассказывает, скучно – сил нет. Подошел я к очагу. Огонь почти погас, масло в котле тоже не бурлит, только посверкивает, не масло, а большое зеркало, в медной оправе, посветлее, чем у моей жены, каждый волосок на лице отражается. На земле перед очагом и на приступке засохла черная кровь. Это кровь Суна Третьего. Она пролилась не только на землю перед очагом и на приступку, но и прямо в котел с маслом. Не от того ли масло такое светлое? После сандаловой казни я хочу установить этот котел с маслом у нас во дворе, пусть жена на себя любуется. Будет плохо вести себя с отцом – не позволю ей смотреться. Прошлой ночью я спал неспокойно, во сне услышал, как бабахнуло, и Сун Третий полетел головой вперед в котел с кипящим маслом, и когда его голову вытащили оттуда, она уже наполовину сварилась. Вот ведь забавно. Мяу-мяу…
Кто же так метко стреляет? Отец понятия не имеет, слышавшие выстрел и подоспевшие с осмотром солдаты – тоже. Только один я все знаю. В уезде Гаоми лишь два таких метких стрелка: один – Нюцин, охотник на зайцев, другой – уездный начальник Цянь Дин. У Нюцина есть лишь один левый глаз, правый выбило при разрыве ствола ружья. Правда, лишившись левого глаза, Нюцин стал стрелять еще лучше. Зайцев он снимал на бегу. Стоило ему вскинуть ружье – и зайцу было уже не избежать встречи с царем преисподней Янь-ваном. Нюцин – мой добрый приятель, мой добрый приятель – Нюцин. А еще чудо-стрелок из местных – уездный начальник Цянь Дин. В поисках лекарственных корешков в лугах на западной окраине, чтобы вылечить жену, я видел, как охотились Цянь Дин вместе с Чуньшэном и Лю Пу. Чуньшэн и Лю Пу верхом подымали трупики зайцев с земли, а уездный прямо со своего коня выхватывал из-за пояса пистолет и стрелял, почти не целясь. Ба-бах – и заяц подпрыгивает на
Я лежал в сухой траве, боясь пошевелиться. Слышно было, как Чуньшэн льстиво хвалит стрельбу уездного. Лю Пу же сидел на лошади, свесив голову, безо всякого выражения на лице, непонятно почему. Мэйнян рассказывала, что Лю Пу – доверенное лицо уездного – был названым сыном супруги начальника, человеком ученым и способным. Зачем ему, спрашивается, с такими способностями служить кому-то загонщиком? Если человек способный – ему бы нужно, как моему отцу, с выкрашенным красным лицом задирать большой меч над головой, и – хрясь! хрясь! хрясь! хрясь! хрясь! хрясь! – вот уже шесть голов валяются на земле.
Не то, что уездный метко стреляет, подумал я про себя, ему просто повезло, что кошка наткнулась на дохлую мышку. Вовсе необязательно, что он в следующий раз попадет. Уездный словно прочитал мои мысли, поднял пистолет и подстрелил пролетавшую пичугу. Мертвая птица черным камнем упала прямо рядом с моей рукой. Мать твою, чудо-стрелок, мяу-мяу! Подбежала охотничья собака уездного. Схватив пичугу, я встал, жар от тушки обжигал руку. Собака с громким лаем прыгала передо мной. Я тебя не боюсь, собака, это ты меня боишься. При виде меня все собаки Гаоми поджимают хвосты и поднимают бешеный лай. Боятся. Это значит, что в своем подлинном обличье я – тоже черный барс, как отец. Для виду собака уездного заливалась яростным лаем, но в этом лае я слышал уверенность, что за ней хозяин. А в душе она меня ой как боится! Ведь я в Гаоми – собачий Янь-ван. Заслышав собачий лай, прискакали Чуньшэн и Лю Пу. С Лю Пу я был незнаком, а Чуньшэн – мой добрый приятель, он нередко заходит в нашу лавку поесть мяса и выпить вина, и я всякий раз принимаю его по высшему разряду.
– Сяоцзя, – спрашивает Лю Пу, – ты как здесь оказался? Что здесь делаешь?
– Лекарственные корешки копаю, жена захворала, вот и пришел зеленые листочки и красные стебельки прострелтравы для нее набрать. Знаешь, где тут можно поживиться прострел-травой? А если знаешь, то скорей скажи, а то хворь у моей жены не из легких.
Подъехавший уездный смерил меня с головы до ног свирепым взглядом. Осведомился он, откуда я и как меня зовут, я не ответил, он что-то пробормотал. В детстве матушка учила, мол, будет чиновник тебя спрашивать о чем-то, так ты притворись немым. Слышно было, как Чуньшэн тихо говорит уездному на ухо:
– Это муж красотки, что торгует собачатиной, полудурок… – Ах, Чуньшэн, так и так твою бабушку, подумал я про себя, а я еще только что думал, что ты мне добрый приятель, какой же ты добрый приятель? Какой добрый приятель называет друга полудурком? Мяу-мяу, маму твою разэтак? Если я полудурок, то ты – полный дурак…
У Нюцина ружье стреляет дробью, а уездный палил из заморского пистолета пулями. У Суна Третьего в голове лишь одно отверстие, ну и кто, кроме уездного, мог сделать этот выстрел? Вот только зачем уездному убивать Суна Третьего? А-а, понятно, Сун Третий наверняка крал у уездного деньги, его, уездного, деньги, разве можно было спустить ему это с рук? Если ты крадешь у уездного деньги, то иначе и нельзя! Поделом, поделом! Эх, Сун Третий, при жизни ты обычно ошивался у ворот управы с внушительным видом, но, завидев меня, ни звука не издавал. А нашей лавке задолжал пять связок монет, до сих пор не вернул. Ты мне их уже и не вернешь, да и я не смею требовать. Ладно, хоть денежки наши ухнули, но и ты жизнь потерял. Что важнее – жизнь или деньги? Конечно, жизнь важнее, вот ты с долгом и предстанешь перед господином Янь-ваном.
4
Прошлой ночью, как только прогремел выстрел, роем налетели на наш навес солдаты и офицеры. Они поспешно вытащили из котла верхнюю половину тела Суна Третьего. От его головы разносился вкусный аромат, капала кровь вперемешку с маслом, ни дать ни взять – только что приготовленный огромный засахаренный шарик на палочке. Мяу-мяу. Когда солдаты положили Суна на землю, тот был еще жив, и ноги подергивались, как у недорезанной курицы. Солдаты вытаращили глаза, не зная, как быть. Подбежал их старший, торопливо затолкал меня с отцом под навес и пальнул туда, откуда прилетела пуля. Никогда в жизни никто не стрелял так близко от моих ушей, да еще из иностранного пистолета, говорят, оружие немецкого производства бьет на три
– В погоню!
Солдаты и офицеры с криками устремились в указанном направлении. Мяу-мяу! Я тоже хотел побежать за ними, поглядеть, что будет, но меня схватил за руку отец. И куда побежали эти дурни, подумал я про себя. Уездный наверняка на своем быстроходном скакуне, и пока вы возились, вытаскивая Суна Третьего из котла, он уже вернулся в управу. Коня под ним зовут Красный заяц, отличный рысак, огненно-рыжий, ни единого волоска другого цвета, летит, как сноп искр, блистает на скаку, копытами гремит. Поговаривают, что конь уездного изначально принадлежал господину Гуань Юю, благородному герою из сказаний. В день лошадка проходила тысячу л и, не ела траву, а, проголодавшись, набирала рот земли, при жажде напивалась ветром – это мне отец рассказывал. Он говорил также, что на самом деле Красного зайца следовало бы назвать «Едоком земли» или «Хмельным ветром», есть землю и пить ветер – особенности души этого коня. Вот уж поистине прекрасный конь, настоящее сокровище, когда мне удастся заиметь такого? Как только у меня такое сокровище появится, следует первым делом посадить на коня отца. Тот точно скажет, что не желает ездить верхом, и тогда на коня будет позволено сесть мне. Хорошее надо в первую очередь предлагать отцу, а я – самый почтительный сын, самый почтительный в Гаоми, самый почтительный в округе Цайчжоу, самый почтительный в провинции Шаньдун! Мяу-мяу!
Солдаты какое-то время бегали где-то, потом стали по двое, по трое возвращаться. Старшой сказал отцу:
– Бабушка Чжао, для вашей безопасности прошу не отлучаться из-под навеса ни на шаг, это приказ его превосходительства Юаня.
Отец промолчал, лишь презрительно усмехнулся. Несколько десятков солдат и офицеров плотно окружили навес, мяу-мяу, чтобы охранять нас как зеницу ока. Старший задул свечи и расположил нас там, куда не доставал лунный свет. Еще он спросил отца, готовы ли сандаловые колышки в котле. Отец сказал, что в основном готовы, и старшой вытащил дрова из печи и залил водой. Сладкий запах гари ударил мне в нос. В темноте было слышно, как отец, наверно, говорит сам с собой, а может, обращается ко мне:
– Слава тебе, Правитель Небесный, уберег сандаловые колышки!
– Отец, что ты говоришь?
– Ложись спать, сынок, завтра предстоит большой день.
– Отец, может, тебе спину кулаками помять?
– Не надо.
– Может, почесать тебя?
– Спать ложись! – В голосе отца скользнуло нетерпение.
– Мяу-мяу!
– Спи давай.
5
На рассвете стоявшие вокруг навеса солдаты разошлись, их сменили немцы. Они рассыпались по всему плацу лицом наружу, задом вовнутрь. Потом снова пришли китайские солдаты, тоже рассыпались по плацу, но не так, как немцы, а задом наружу, лицом вовнутрь. После этого появились шесть китайских и шесть немецких солдат, четверо встали вокруг навеса, четверо вокруг помоста, четверо перед помостом. Среди четверых, стоявших вокруг навеса, двое были чужеземные, двое – юаневские. Лица наружу, спины внутрь, все, словно соревнуясь, вытянулись, как палки. Мяу-мяу, ну прямо-прямехонько!