Мо Янь – Смерть пахнет сандалом (страница 70)

На дне высохшей речки несколько сотен ихэтуаней пили из больших чаш с размешанным в воде пеплом заговора о вселении в каждого бойца духа того или иного героя. Сунь Бин стоял на кирпичном возвышении и громко исполнял свои заклинания. Ихэтуаня из Цаочжоу, наставника Сунь Укуна видно не было, лишь наставник Чжу Бацзе исполнял рядом с возвышением приемы с граблями в поддержку ритуала Сунь Бина. Уездный скатился с коня, забрался на возвышение, ударом ноги опрокинул столик с курильницей, стоявший перед Сунь Бином, и громко возопил:

– Сунь Бин, на стене льется рекой кровь твоих людей, а ты здесь народ лукавыми речами смущаешь!

Из-за спины Сунь Бина выскочили телохранители, уездный мгновенно переместился на их место, достал из рукава блестящий кинжал и приставил его к спине Сунь Бина, ровно напротив сердца.

– Всем не двигаться!

– Сукин ты сын, чиновник, опять явился мешать делу священного кулака! – гневно выкрикнул Сунь Бин. – У меня железная голова, железные руки, железное тело, ни меч, ни копье их не пробьют, ни огонь, ни вода не нанесут мне вреда!

– Земляки, сходите посмотрите, что делается на стене, разве может человеческая плоть противостоять пушкам? – И уездный смело добавил: – Даже вашего брата-наставника Сунь Укуна, самого продвинутого в боевых искусствах, разнесло на куски!

– Вранье! – заорал Сунь Бин.

– Сунь Бин, – презрительно бросил уездный, – ты свое-то тело научился защищать от мечей и пик?

– У меня тело твердое, как алмаз, даже пуле этих заморских псов его не пробить!

Уездный наклонился, вытащил кирпич из кладки и сильно хлопнул им Сунь Бина по лбу. Самопровозглашенный небожитель сразу же откинулся назад. Уездный за ворот поднял его и сказал:

– Вот, пусть все посмотрят, какое у тебя твердое, как алмаз, тело!

По лбу Сунь Бина побежала струйка черной крови, словно к нему на физиономию забрался земляной червь. Второй брат-наставник Чжу Бацзе размахнулся вилами, метя в зад уездного. Тот увернулся и одновременно метнул кинжал, попав в живот Чжу Бацзе, который со стоном скатился с возвышения.

– Видели, земляки? – крикнул уездный. – Ваш брат-наставник и хранитель алтаря не смогли избежать даже моего кирпича и ножичка, разве они смогут укрыться от немецких пушек?

Воля ихэтуаней начала давать слабину, у возвышения начался гул голосов.

– Сунь Бин, – обратился к нему уездный, – ты – человек хороший, ты же не станешь ради себя одного посылать на смерть всех жителей города? Я уже договорился с немецким генерал-губернатором, и если ты сдашься, то он отдаст приказ своим войскам отойти. Ты, Сунь Бин, уже натворил много дел, напугавших весь мир. Если ты пожертвуешь собой, то спасешь жизнь земляков и оставишь о себе вечную славу!

– Эх, на все воля Неба, – глубоко вздохнул Сунь Бин и запел:

– Оставляю земли, проиграл я металлу, бросаю простой китайский люд, десять лет побед пришли к концу. Опозоренный, прошу я мира. Гнезда опрокинуты, птенцы улетели, боюсь лишь, что кит проглотит и эту половину наших земель. Не сковывайте меня незаслуженной вечной темницей, в Поднебесной еще остается войско генерала Юэ Фэя! Разбегайтесь, земляки!

Крепко схватив Сунь Бина за руку, уездный спрыгнул с возвышения и, воспользовавшись неразберихой в толпе, поспешно направился в сторону больших ворот, даже про коня забыл.

6

Выходя с Сунь Бином из Масана, уездный чувствовал себя героем, но дальнейшие события стали для него сокрушительным ударом, заставившим понять, что он совершил ошибку еще более глупую, чем при выдаче «заложников». Клодт отнюдь не стал отводить войска при сдаче Сунь Бина. Увидев, что уездный тащит ему главаря восставших, генерал-губернатор немедленно отдал приказ артиллеристам. Одновременно загрохотали все двенадцать пушек, и множество снарядов со свистом полетели в Масан. Городок заволокло пороховым дымом, заполыхали пожары, послышались душераздирающий плач и непрекращающиеся крики людей. Сунь Бин как сумасшедший вцепился в горло уездного, и тот не сопротивлялся ему, готовый принять смерть. Только подскочивший к ним Ма Лунбяо спас положение, скомандовав охранникам окоротить Сунь Бина, сохранив уездному жизнь. Под злобную ругань Сунь Бина уездный закрыл глаза. В полузабытьи он слышал, как немцы пошли в атаку, и понял, что самый процветающий городок Гаоми перестал существовать. И повинен в том был не то Сунь Бин, не то немцы, не то он сам.

Книга III. Хвocт барса

Глава 14. Чжао Цзя выступает с монологом

Я, Чжао Цзя, прежде был первым палачом при судебном зале министерства наказаний, прослужил сорок с лишним лет в столичном граде, перерубил так много народу, что головы их приходилось вывозить на несметном числе повозок и лодок, и числа уже не сосчитать. По достижении 60 лет я, с милостивого разрешения матушки императрицы, отошел от дел и вернулся домой, чтобы обрести покой в старости и дожить мой век в довольстве и почете. Думал я залечь на дно в этом маленьком городишке, схорониться под вымышленным именем в тихом переулке, в семействе мясника. Жил бы я да приумножал добродетели и продлевал долголетие. Кто бы мог подумать, что мой собственный родственник, Сунь Бин, вдруг черным колдовством оболванит простой народ, поднимет вверх знамена и бросится бунтовать против державы, преступая все государственные наказы и поднимая смуту во всех наших уделах? Чтобы заставить бунтовщиков трепетать от страха да отстоять закон и дисциплину, его превосходительство Юань, высокий посланник императора в провинции Шаньдун, упросил меня исполнить в отношении родственника пытку сандалового дерева. Не зря у нас говорят, что почтенный муж готов умереть за родных и близких, а птица рада петь всякому, кто ценит ее пение. Вот и я, желая оправдать благосклонность его превосходительства Юаня, вновь берусь за рукоятку топора палача. А посему:

Спозаранку огонь пылает в руке, будто та зачерпнула горячих угольков. То дает знать о себе тяжелая ноша, которую я взвалил на свои плечи (эх-ма!). Зазнался начальник уезда Гаоми Цянь Дин, не хотел предстать перед глазами старика Чжао Цзя (отчего это он так?). Его я укротил, заставив преклоняться перед драгоценными дарами императорского дома, пока уездный вконец не потерял лицо (ха-ха). Как говорится, душа человека ликует перед лицом многих радостей, а кругозор полководца, одерживающего победу за победой, не знает горизонта (эх-ма!). Потерял я, конечно, аж два зуба, зато изрядно потрепал шапочку на макушке Цянь Дина. Явился старец Чжао Цзя по зову ветра в великий дом, поглядел на управных чиновников, собрал свои сокровища – каждую вещь, каждую штуку, каждый экземпляр, каждую крупицу – и отправился с ними домой.

1

Еще вчера никого не боявшийся старший служитель управы Сун Третий, которого звали Третьим барином, пес, знающий, что за ним хозяин, лиса, пользующаяся могуществом тигра, сегодня стоит передо мной, подобострастно улыбаясь. Эти холопы, вчера ходившие с прямой спиной, сегодня сгибаются в три погибели. Сосунки! Я вертелся в столичной управе сорок лет, каких только людей я не видывал… Через какие переделки я только не проходил… Такие птичьи лица – во всех управах Поднебесной. Если у служащих в управе Гаоми не такой набор птичьих лиц, то родной край и вовсе не вотчина великой династии Цин. От всех склонившихся передо мной в глубоком поклоне неслось:

– Почтенный… почтенный… господин, скажите, все ли принесли, что вам нужно?

Уголки губ у меня скривились, в душе затаилась презрительная улыбка. Я понимал, что значит это «почтенный» из ваших собачьих ртов. Хотели было назвать меня «почтенным барином», но я по положению никакой не барин, думали было обратиться ко мне «старина Чжао», но я восседаю в кресле, пожалованном мне государем. Вот и остается вам величать меня «почтенным господином». Смышленые ублюдки, нечего сказать! Я чуть поднял руку:

– Вносите.

Протяжно, будто исполняя театральную арию, старший служитель управы крикнул:

– Внести вещи почтенного господина!

Как стайка черных муравьев, управские облепили то, что я заказал его превосходительству Юаню, одно за другим внесли во двор и разложили передо мной для проверки:

Брус сандалового дерева длиной примерно пять чи и толщиной пять фэней[132], похожий на четырехгранный железный прут, которым когда-то размахивал Цинь Шубао[133]. Это неотъемлемая часть казни.

Большой белый петух с черным гребнем, связанный за ноги красной тряпицей. Птица сидела за пазухой у белолицего служителя управы, как разошедшийся мальчишка. Такие петухи – большая редкость, не знаю уж, где его добыл начальник уезда.

Связка новеньких бечевок из бычьей кожи, от которой разносился резкий дубильный запах. Бечевки были голубоватого цвета, будто измазанные в траве.

Два деревянных молотка, какие используют в маслодавильнях. Они переливались багровыми отблесками и, возможно, дошли до нас еще со времен императора Канси[134]. Эта штука сработана из многолетнего нароста на жужубе, много лет погружалась на маслобойне, пропиталась маслом и стала тяжелее стали, но это не сталь, а дерево, и по своей природе мягче стали. Мне такая мягкость в твердости и нужна.

Двести цзиней белого риса, рассыпанного по большим, доверху наполненным бамбуковым корзинам. Рис – высшего качества: он распространял вокруг благоухание, приобретал необычный голубоватый оттенок, с одного взгляда было ясно, что он из богатого хорошим рисом Дэнчжоу. В Гаоми такого риса отродясь не бывало.