Мо Янь – Смерть пахнет сандалом (страница 40)
Застыв на минуту, Сунь Бин опустил голову и бессильными руками отбросил в сторону лежавшее на жене и еще странно подрагивающее тело немецкого инженера. Руки немца, засунутые в штаны жены, походили на корни дерева, такие же бесконечно длинные. Спина жены была заляпана кровью. От отвращения Сунь Бина чуть не вытошнило. Он только и думал, что его сейчас вырвет, даже не поднял с земли жену. Она поднялась сама. Спутанные волосы, изнуренное лицо в грязи, слезах и крови. Она казалась страшно уродливой. С рыданиями Сяо Таохун бросилась к нему в объятия. Его мутило, не было сил даже обнять ее. Она вдруг вырвалась и бросилась к плачущим на земле детям. Он стоял и пристально смотрел на тело немца, которое безостановочно дергалось в конвульсиях.
5
Стоя перед телом похожего на дохлую змею немца, Сунь Бин смутно чувствовал, что пришла большая беда. Но в душе звучали праведные аргументы, которые он с сознанием собственной правоты мог высказать в свою защиту. Немец приставал к моей жене, и руки уже запустил ей в штаны. А еще он обижал моих детей. Вот я и ударил его. Если бы он твою жену так лапал, смог бы ты остаться равнодушным? К тому же я совсем не собирался убивать его, это у него голова такая непрочная. Ему казалось, что его справедливые и суровые слова логичны. И земляки могут выступить свидетелями, и железнодорожные рабочие тоже. Еще можете спросить у второго немца, если у него совести хватит, он тоже может подтвердить, что они первые стали приставать к жене, обижать детей, вот он сгоряча и ударил одного из них палкой. Сунь Бин хоть и чувствовал, что здравый смысл на его стороне, но в ногах все так же не было сил, во рту стояла сухая горечь. Неотступное чувство близкой беды охватило всю голову и не проходило, из-за него он в какой-то степени утратил способность мыслить. Собравшиеся на улице зеваки, которых было уже довольно много, незаметно расходились. На обочинах торговцы вразнос стали лихорадочно собирать свои пожитки, они, похоже, посчитали, что надо пока не поздно покинуть это опасное место. Лавки по обеим сторонам улицы среди бела дня закрылись, вывесив деревянные таблички о переучете. Сероватые улицы вдруг стали значительно шире, только северный ветер гнал по ним сухие листья и клочки бумаги. Несколько грязных псов тявкали, спрятавшись в переулках.
Сунь Бин смутно чувствовал, будто стоит со своей семьей на сцене и множество людей смотрят на спектакль, который разыгрался с их участием. Сквозь щели дверей окружающих лавок, через глазки в окнах близлежащих домов, а также из многих потаенных мест на них устремились любопытные взгляды. Прижимая к себе детей, жена дрожала под холодным ветром. Она жалостно смотрела на него, умоляя о великодушии и прощении. Дети, как насмерть перепуганные птенцы, уткнулись головками в грудь матери. Его сердце, словно проткнутое тупым ножом, невыносимо болело. Глаза воспалились, в носу свербело, невольно родилось стойкое перед лицом горя чувство. Он пнул корчащееся в конвульсиях тело немца и выругался:
– Валяешься здесь, мать твою, мертвым прикидываешься! – потом поднял голову и громко обратился ко всем этим прячущимся глазам: – Вы, земляки, то, что сегодня произошло, все видели, ежели власти придут разбираться, вы уж, господа хорошие, скажите пару слов по справедливости, со всеми церемониями прошу. – Он сложил руки в малом поклоне и сделал круг посреди улицы. – Убил его я, мне и отвечать, ни в коем случае не стану впутывать вас, уважаемые соседи!
Он сгреб в охапку детей, чтобы жена могла поддерживать полы одежды, и зашагал к дому. Дул холодный ветер, он чувствовал холодок в спине, там, где промокшая от пота куртка задубела и терла кожу.
6
На другой день Сунь Бин как всегда утром открыл двери чайной, взял тряпку и протер стулья в зале. Служка Шитоу на заднем дворике старательно орудовал мехами, кипятя воду. На плите посвистывали вскипевшие четыре больших медных чайника. Солнце на юго-востоке уже клонилось к полудню, а ни одного посетителя в чайной так и не появилось. На улице было безлюдно, ни души. Только холодный ветер проносил мимо сухие ветки и опавшие листья. Жена с ребенком в каждой руке следовала за ним, не отставая ни на шаг. В ее больших черных глазах, которые ничего не могли скрыть, бился лучик страха и беспокойства. Сунь Бин погладил головки детей и с беспечным смехом сказал жене:
– Возвращайся в дом, отдохни, ничего, все в порядке, они пристают к женщинам из порядочных семей, и если кому и нужно рубить головы, то только им!
Сам он понимал, что его спокойствие напускное, потому что тряпка у него в руке непроизвольно дрожала. Отослав жену на задний дворик, он уселся в торговом зале, хлопнул по столу и затянул во всю глотку очередную арию из
Допев арию, он будто открыл дамбу на реке, из него сразу хлынули накопленные за полжизни тексты песен. Чем больше он пел, тем мужественнее, тем равнодушнее относился к своему горю. Полоски горячих слез пролегли по пятнистому голому подбородку.
В тот день все жители Масана молча слушали его пение.
За пением прошел долгий день, к вечеру кроваво-красный диск солнца озарил ивовую рощу на дамбе. В пышной верхушке одной из ив расчирикалась стайка воробьев, словно намекая ему на что-то. Он закрыл двери чайной и с жужубовой палкой в руках уселся перед окном в ожидании. Пробил дырку в бумаге окна и стал наблюдать за происходящим на улице. Шитоу принес ему миску риса. Сунь Бин положил немного еды в рот, но в горле сразу встал комок. Он закашлялся, и рисинки железными опилками вылетели у него через нос.
– Парнишка, – обратился он к Шитоу, – у хозяина беда приключилась, немцы рано или поздно придут мстить, так что пока их нет, убирался бы ты скоренько подобру-поздорову!
– Хозяин, я не уйду, буду драться вместе с вами! – Шитоу достал из-за пазухи рогатку. – Из рогатки бью особенно точно!
Сунь Бин не стал больше уговаривать Шитоу. Горло настолько охрипло, что ничего было не выговорить. Грудь страшно болела, голос сел, как в то время, когда он учился выступать на сцене. Руки и ноги еще дрожали, в душе еще звучали вычурные тексты арий.
Когда над верхушками ив повис серп новой луны, он услышал цокот копыт с запада, где улица была вымощена булыжником. Сунь Бин резко вскочил, сжав разгоряченной рукой палку, и приготовился дать отпор гостям. Под неярким светом месяца к нему приближался, покачиваясь, большой черный мул. На муле сидел человек в черном, его лицо было закрыто черной повязкой, и лица было не видно.
Перед воротами человек скользнул с седла и постучался.
Сжимая в руках палку и задержав дыхание, Сунь Бин притаился за воротами.
Стук был негромкий, но частый.
– Кто? – хрипло спросил он.
– Я!
Он тут же узнал голос дочери и торопливо открыл ворота. Одетая в черное Мэйнян проскользнула вовнутрь и сразу сказала:
– Отец, ничего не говори, быстро беги!
– Почему это я должен бежать? – вспыхнул он. – Они сами первыми стали приставать к женщинам из приличных семей…
Дочь перебила его:
– Отец, ты навлек на себя большую беду, немцы уже отбили телеграммы в Пекин и Цзинань, Юань Шикай прислал ответ с приказом начальнику Цяню арестовать тебя хоть ночью. Отряд конных стражников уже недалеко отсюда!
– Но ведь есть высшая справедливость…
Он хотел еще попрепираться, но дочь вышла из себя:
– Дело не терпит промедления! Огонь уже опаляет тебе брови. А ты пустые разговоры ведешь! Хочешь остаться в живых – беги и скрывайся, не хочешь – жди, когда они явятся!
– Я убегу, а они как же?
– Уже едут. – Дочь прислушалась, и действительно вдалеке послышался негромкий топот конских копыт. – Отец, уходишь или остаешься, решай сам! – Она боком выскочила из дома, но тут же оглянулась и бросила: – Беги, пусть Сяо Таохун прикинется сумасшедшей!
Дочь одним прыжком вскочила на мула и пригнулась, слившись с ним в одно целое. Мул фыркнул и понесся вперед. Мерцание звезд мелькнуло на его крупе, который тут же погрузился в темноту, и топот копыт стал удаляться на восток.
Поспешно закрыв ворота и повернувшись, Сунь Бин увидел жену, которая стояла перед ним, уже распустив волосы, измазав лицо углем. Из-под разодранной верхней одежды выглядывала белоснежная грудь.
– Послушайся Мэйнян, беги! – строго сказала она.
При взгляде в сияющие в полумраке глаза жены сердце охватило страдание. В этот особенный миг он осознал, какими смелыми и сообразительными могут быть мягкие с виду женщины. Он рванулся к жене и крепко обнял. Она с силой оттолкнула его:
– Беги, отец моих детей, не думай о нас!
Он перепрыгнул через ворота чайной, направился по маленькой тропинке, по которой обычно ходил за водой, и забрался на большую дамбу Масан. Спрятавшись за большой ивой, он мог видеть притихший городок, серую дорогу и свой домик. Отчетливо слышался режущий сердце плач Баоэра и Юньэр. В небе на западе низко висел изогнутый, как бровь красавицы, полумесяц, который казался в этот миг необычайно чарующим. Широко раскинувшийся небосвод был усеян звездами, они сверкали, как драгоценные камни. Городок был погружен во мрак, ни в одном доме не горел огонь. Но Сунь Бин знал, что никто не спит, все молча вслушивались в происходящее на улице, будто сидя во мраке, можно отвести беду. Топот копыт раздавался все ближе, собачий лай уже слышался во всем городке. Черные конники сплоченным строем надвигались все ближе, сколько их, было не разобрать, слышался лишь топот копыт по булыжной мостовой, да только было видно, как от ударов копыт в стороны разлетаются большие темно-красные искры.