Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 86)

– Это Чан Силу, реакционер, зажиточный крестьянин из деревни Шалянцзыцунь, – пояснила учительница Цай, ткнув указкой в голову очковой змеи. – А это, – она указала на дикую собаку, – гнусный деспот, помещик Ду Цзиньюань из Шакоуцзыцунь. – Ду Цзиньюань тащит за собой волчезубую палицу131 – конечно же, в крови. Изображенный рядом с ним Ху Жикуй, солдафон и наемник из деревни Ванцзяцю, еще сохранил человеческие черты, только лицо вытянутое, как морда мула. Реакционер и зажиточный крестьянин Ма Цинъюнь из Лянсяньтунь мало отличался от медведя. В общем – шайка вооруженных до зубов кровожадных зверей, готовых под предводительством Сыма Ку наброситься на дунбэйский Гаоми. – Члены Хуаньсянтуань осуществляли разнузданную классовую месть. За короткий отрезок времени, менее чем десять дней, с невообразимой жестокостью, от которой волосы становятся дыбом, они убили тысячу триста восемьдесят восемь человек. – Указка ткнулась в довольно большой лист с серией рисунков, демонстрирующих, как это происходило. Это подобие словаря пыток, богато иллюстрированного, с подробными описаниями, от которых кровь стыла в жилах, вызвало целую волну горестных завываний. Сначала в этой серии рисунков были представлены традиционные методы умерщвления людей, такие как отсечение головы и расстрел. Затем методы становились изощреннее. – Это закапывание заживо, – указала на картинку Цай. – Как следует из названия, жертв закапывают в землю живыми. – Большущий ров, в нем несколько десятков людей с мертвенно-бледными лицами, а на краю рва тот же Сыма Ку дает команду бандитам из Хуаньсянтуань забросать ров землей. – «По свидетельству оставшейся в живых беднейшей крестьянки тетушки Го, урожденной Ма, – читала Цай подпись под картинкой, – уставшие от своих злодейств бандиты заставили революционных ганьбу и простых людей самих рыть себе могилы и закапывать друг друга. Когда люди уходили в землю по грудь, им становилось трудно дышать, грудь, казалось, готова была разорваться, кровь приливала к голове. Тогда бандиты из Хуаньсянтуань стреляли по головам, и кровь вместе с мозгами вылетала на высоту до одного метра». – На рисунке из торчащей из земли головы действительно бил фонтан крови. Он достигал верхнего края рисунка, а потом рассыпался каплями вишневого цвета.

Лицо учительницы побелело, – похоже, у нее закружилась голова. От дружного плача учеников, казалось, балки сотрясались, а мне в это время было не выжать ни слезинки. Судя по указанным на рисунках датам, когда Сыма Ку вел разнузданную бойню, мы с матушкой, а также революционные ганьбу и активисты отходили в прибрежные районы северо-востока. Неужели Сыма Ку действительно способен на подобную жестокость? А у Цай и в самом деле закружилась голова, и она прислонилась ею ко рву, в котором живьем закапывали людей: казалось, маленький человечек из Хуаньсянтуань поднимает лопату земли, чтобы присыпать и ее. На лице Цай выступили капли пота, и она стала медленно сползать на пол, увлекая за собой прикрепленный к стене рисунок. И вот она уже сидит у стены, на голове – белый лист бумаги, и на него, кружась, падают серые хлопья пыли.

Это было столь неожиданно, что стенания школьников тут же стихли. Подбежавшие районные чиновники быстренько вынесли учительницу на свежий воздух. Их начальник, мужчина средних лет с родимым пятном на пол-лица, сурово объявил, держась за деревянную кобуру «маузера» на бедре:

– Товарищи школьники! Теперь мы попросим тетушку Го, урожденную Ма, из деревни Шалянцзыцунь поделиться воспоминаниями о том, что она пережила лично. Пригласите, – кивнул он районным ганьбу помоложе.

Все взоры обратились на ветхую дверцу, которая вела в придел, где когда-то обитал пастор Мюррей. Как будто ждали выхода знаменитого актера. Повисшую тишину вдруг разорвал донесшийся из дворика протяжный вопль. Двое ганьбу ввели под руки седовласую старушонку. Прикрыв рукавом рот и запрокинув голову, она сотрясалась в горестных рыданиях. Все тут же с готовностью присоединились к ней и проплакали минут пять. Наконец она утерлась, расправила рукава и проговорила:

– Не плачьте, дети, мертвых слезами не воскресишь, а живым нужно жить дальше.

Затихнув, все уставились на нее. Эти вроде бы простые слова показались мне исполненными глубокого смысла. А старуха тут же сконфуженно бросила:

– Чего говорить-то? Дело прошлое, и говорить тут не о чем. – Она развернулась и собралась было выйти из церкви, но ее остановила подскочившая Гао Хунъин, председатель женсоюза ее деревни:

– Но вы же сначала согласились, тетушка, верно? Как же так – в последний момент и на попятный?! – Она была явно расстроена.

Тут к старухе очень вежливо, обходительно обратился районный начальник:

– Вы, почтенная, просто расскажите, как эти убийцы из Хуаньсянтуань людей живьем закапывали. Пусть дети получат урок, чтобы не забывали прошлое. Товарищ Ленин сказал: «Забывать прошлое – значит предавать его».

– Ну раз товарищ Ленин хочет, так и быть, расскажу. – Старуха глубоко вздохнула. – В тот вечер светила полная луна, такая яркая – хоть узоры вышивай. Такие светлые ночи нечасто случаются. В детстве один старец рассказывал, что во времена смуты «длинноволосых»132 луна тоже была такая светлая. Мне не спалось, все казалось, беда какая случится. А раз сон не идет, дай, думаю, схожу к матери Фушэна в западный проулок, одолжу заготовку для тапок, заодно и поговорю о жене для Фушэна. Племянница у меня девка на выданье. Ну, вышла я из ворот, глядь – Сяо Шицзы с большим сверкающим мечом в руках ведет под конвоем Цзиньцая, его жену, мать и двоих детей. Старшему лет семь-восемь, а младшенькой два с небольшим. Старший плетется за бабкой, ревет от испуга; младшенькая тоже плачет на руках у матери. У самого Цзиньцая одна рука висит плетью, на плече рана глубокая, всё в крови – ужас один. За спиной Сяо Шицзы еще трое громил, на лицо вроде знакомые, все с мечами и глядят зверем. Хотела было улизнуть, да поздно, заметил меня этот ублюдок Сяо Шицзы. К слову сказать, мы с его матерью в каком-то дальнем родстве. Вот он и говорит: «Никак моя тетушка?» – «Шицзы, когда это ты вернулся?» – говорю. «Вчера вечером», – отвечает. «А это чего?» – «Ничего, ищу вот этой семье место для ночлега». Вижу, дело-то нехорошее, и говорю: «Мы же все соседи, Шицзы, как бы плохо все ни складывалось, разве годится так-то?» – «Никакой вражды меж нами нет, – отвечает. – И отцы наши вовсе не враждовали, даже побратались. Но он все же отца моего на дереве повесил, все денег хотел с него получить». Тут взмолилась мать Цзиньцая: «Почтенный племянник! Названый брат не ведал, что творит! Пощади его ради старой дружбы, я, старуха, на коленях молить буду». – «Не надо, мама, не просите его!» – это уже Цзиньцай заговорил. «Молодец, Цзиньцай, – похвалил Сяо Шицзы. – Что-то от мужика в тебе осталось, недаром командиром ополчения сделали». – «Вы только несколько дней и продержитесь», – заявляет Цзиньцай. «Верно говоришь, – согласился Сяо Шицзы. – Я тоже считаю, что дней десять или пару недель. Но чтобы разделаться с твоей семьей, и этого вечера хватит». Тут я обращаюсь к нему, как старшая к младшему: «Отпустил бы ты семью Цзиньцая, Сяо Шицзы, иначе не племянник ты мне больше!» А он как зыркнет на меня: «Кто это, ети его, племянником тебе приходится? Ты это брось примазываться. Тогда вон я нечаянно цыпленка у тебя раздавил, так ты мне голову дубиной проломила!» – «Эх, Шицзы, – говорю, – ничего-то в тебе нет человеческого». Тогда он поворачивается к этим трем бугаям: «А что, братва, сколько человек у нас на счету сегодня?» – «Если с этой семейкой, то девяносто девять получается», – отвечает один. «Ну что, дальняя родственница, десятая вода на киселе, – заявляет Сяо Шицзы, – придется тебя прихватить для ровного счета». Я как услышала, аж похолодела: убить хочет, ублюдок! Повернулась – и бегом к дому. Да разве мне с ними тягаться! Эта дрянь Сяо Шицзы никакой родни не признаёт. Заподозрил однажды, что у жены есть кто-то на стороне, так спрятал ручную гранату в печке. Мать его спозаранку полезла золу выгребать, там ее и нашла. Запамятовала я этот случай, да и язык свой распустила, вот и угодила в беду. Привели они Цзиньцая с семьей и меня заодно к песчаному хребту Шалянцзы, и один принялся яму копать. В песке копать невеликий труд, много времени не заняло. Луна белая светит – аж глазам больно, всё вокруг видно как днем: трава, цветочки, муравьи… Сяо Шицзы к краю ямы подошел и командует: «Покопай-ка еще чуток, а то Цзиньцай вон какой вымахал, что твой, ети его, мул». И детина с лопатой стал копать дальше, знай песок мокрый наверх выбрасывает. «Ну, Цзиньцай, может, сказать чего хочешь?» – спрашивает Сяо Шицзы. «Я у тебя, Шицзы, ничего просить не собираюсь, – говорит Цзиньцай. – Да, я убил твоего отца. Не я, так другой бы кто убил». – «Мой отец был человек бережливый, вместе с твоим рыбой и креветками торговал, подзаработал немного, вот и купил несколько му земли. Твоему не повезло: деньги у него стащили. Ну а мой-то, скажи на милость, в чем провинился?» – пытает его Сяо Шицзы. «В том, что землю купил, – отвечает Цзиньцай. – Землю купил, вот и вся вина!» – «А скажи, Цзиньцай, если честно: кто бы не хотел землицы прикупить? Твой отец, например? Или ты сам?» – «Не надо мне вопросы задавать, – отмахнулся Цзиньцай. – Все равно не отвечу. Ну что, докопал?» – спрашивает детину с лопатой. – «Докопал», – отвечает тот. Тут Цзиньцай, ни слова не говоря, прыгает вниз. Яма ему по шею оказалась. «Шицзы, хочу пару лозунгов крикнуть». – «Кричи на здоровье. Мы с тобой дружили, еще когда с голым задом бегали, так что к тебе отношение особое. Кричи что хочешь». Цзиньцай подумал, поднял здоровую руку и крикнул: «Да здравствует Компартия! Да здравствует Компартия!! Да здравствует Компартия!!!» Только это и прокричал. «Ну, накричался?» – спрашивает Сяо Шицзы. «Накричался». – «А ну, крикни еще пару раз, больно звонко у тебя получается». – «Хватит, не буду больше. Крикнул три раза, и довольно». – «Ну и ладно. Теперь ты спускайся, тетушка!» – подтолкнул Сяо Шицзы мать Цзиньцая. Та бух на колени и ну отвешивать ему земные поклоны. А он вырвал у здоровяка лопату и столкнул старуху в яму. Остальные спихнули туда жену и детей Цзиньцая. Дети – в слезы, их мать тоже. «А ну не плакать! – рыкнул Цзиньцай. – Закрыли все рот! Стыдоба, позор один». Все тут же умолкли. «А с этой как быть, командир? – указывает на меня один из его подручных. – Тоже сталкивать?» А Цзиньцай из ямы, не дожидаясь ответа Сяо Шицзы, кричит: «Сяо Шицзы, уговор был, для нашей семьи отдельная яма, нечего нам чужаков сталкивать!» – «Не волнуйся, Цзиньцай, – успокоил его Сяо Шицзы, – я твои чувства понимаю. Эту дрянь старую… – Он обернулся к здоровяку. – Подустал ты, дружище, но выкопай еще одну яму, ее вот закопать». Его подручные разделились: один для меня яму копает, другие забрасывают семью Цзиньцая. «Мама, песок в глазках, не видно ничего…» – захныкала девочка. Мать рукавом накрыла ей голову. Сын Цзиньцая попытался выкарабкаться, но один из молодцев лопатой спихнул его обратно. Мать Цзиньцая сидела на дне, и ее засыпало первой. «Эх, коммунисты, коммунисты, – бормотала она, задыхаясь и тяжело дыша, – по вашей вине мы, матери, смерть принимаем!» – «Ну вот, как смерти в глаза глянули, так и прозрели, – обрадовался Сяо Шицзы. – Цзиньцай, а ну крикни три раза “Долой коммунистов!”, и кого-нибудь из твоей семьи на вырост оставлю. Будет кому приходить к тебе на могилу поминать». – «Цзиньцай, Цзиньцай, ну крикни же быстрее, крикни!» – хором взмолились его жена с матерью. У Цзиньцая лицо полузасыпано, глаза яростно выпучены, как два бубенчика, – вот уж вправду настоящий мужчина. «Нет, не стану кричать». – «Ну-ну, кремень», – уважительно крякнул Сяо Шицзы. А сам вырвал у одного из подручных лопату и ну засыпать яму. Мать Цзиньцая уже затихла. Жену засыпало по горло, скрылась под песком дочка, у сына одна макушка торчит, руки поднял, машет вслепую. У жены Цзиньцая из носа и ушей черная кровь сочится, рот – ямина черная, а оттуда доносится: «Как больно, больно-то как…» – «Ну что?» – опустил лопату Сяо Шицзы. Цзиньцай храпит, как буйвол, голова распухла – большая, что твоя корзина. «Отлично, Шицзы», – еле выдохнул. «Ради нашей детской дружбы, Цзиньцай, вот тебе еще одна возможность. Крикни “Да здравствует Гоминьдан!” – тут же отрою». А Цзиньцай – глаза выпучены, слова еле выговаривает – «Да здравствует Компартия…». Сяо Шицзы разъярился окончательно, снова принялся яму песком заваливать, лопата за лопатой. Жену и сына Цзиньцая уже всё, не видать совсем, но песок шевелится – значит, живые еще. У Цзиньцая голову расперло, огроменная, просто страх. Говорить уже не может, из носа и из глаз кровь течет, вены на лбу вздулись, как черви шелкопряда. Сяо Шицзы попрыгал на песке, утрамбовал, потом присел на корточки: «Ну а теперь как оно, приятель?» Цзиньцаю уже и не выдавить ничего. Сяо Шицзы постучал по его голове согнутым пальцем и подручного своего спрашивает: «Мозги живого человека пробовал когда-нибудь, братан?» – «Кто же станет пробовать такое! Тьфу, мерзость, сдохнуть можно!» – сплюнул тот. «А что, есть такие, – заявляет Сяо Шицзы. – Командир Чэнь, например. Говорит, если добавить соевого соуса и имбиря порезать, на вкус что твоя простокваша из соевого молока»133. Тут из моей ямы здоровяк вылезает. «Готово, командир!» – докладывает. Сяо Шицзы подошел, глянул – и ко мне: «Ну, давай сюда, тетушка, десятая вода на киселе, полюбуйся, какой склеп тебе вырыли». – «Ох, Шицзы, Шицзы, – взмолилась я, – смилуйся, пощади старуху». – «Для чего жить-то в таких годах? – заявляет. – Опять же, отпущу тебя, придется искать кого, чтобы ровно сотня сегодня вышла». – «Тогда заруби уж лучше мечом, страсть ведь какая – чтобы живьем закопали». – «Жить куда ужаснее, – молвит этот ублюдок. – А после смерти в рай попадешь». И спихивает меня ногой в яму, черепашье отродье. Тут из-за Шалянцзы слышатся крики, показалась целая толпа народу, а впереди всех – Сыма Ку, младший хозяин Фушэнтана. Я у его третьей жены в услужении была и тут же подумала: вот он, мой избавитель! В высоких кавалерийских сапогах, идет, покачивается. Всего несколько лет не видела, а постарел заметно. «Кто такие?» – спрашивает. «Это я, Сяо Шицзы!» – «Что здесь делаете?» – «Закапываем вот!» – «Кого закапываете?» – «Командира ополчения деревни Шалянцзыцунь Цзиньцая с семьей». Подходит ближе. «А в этой яме кто?» – «Спасите, – кричу, – младший хозяин! Я – жена Го Лого, вашей третьей жене прислуживала». – «А-а, ты, – признал он меня. – И как же тебя угораздило попасть к нему в лапы?» – «Да сболтнула лишнего, младший хозяин, явите милость!» – «Отпусти ее», – велит Сыма Ку. «Но, главнокомандующий, – говорит этот паршивец Сяо Шицзы, – если отпустить ее, ровно сотни не выходит». – «Брось эти свои “ровно не ровно”. Коли надо – убивайте, не надо – и убивать незачем». Один из молодцев протянул мне лопату, я ухватилась и вылезла. Вот и говорите что хотите, а Сыма Ку человек рассудительный. Так и закопал бы меня живьем этот ублюдок Сяо Шицзы, кабы не он.