Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 70)

– Ну что там, пап? – спросил он.

– Ось полетела, сынок, – помрачнел отец.

Они вдвоем сняли огромные, окованные жестью колеса.

– И что теперь? – спросил парень. Отец сошел на обочину и стал вытирать испачканные смазкой руки о жесткую кору тополя:

– А что тут придумаешь!

В это время откуда-то из головы колонны, скособочившись, подбежал однорукий ганьбу в старой армейской гимнастерке, в шапке на собачьем меху и с «маузером» через плечо.

– Ван Цзинь! – заорал он. – Ван Цзинь! Почему покинул колонну? А? Почему покинул колонну, спрашиваю! Хочешь нашу Железную роту опозорить?!

– Ось полетела, политинструктор… – мрачно буркнул Ван Цзинь.

– И полетела, как идти в бой – ни раньше ни позже? Разве не было велено проверить тележки загодя? – Политинструктор расходился все больше и, размахнувшись единственной, необычно сильной рукой, ударил Ван Цзиня по лицу.

Ахнув, тот опустил голову, из носа заструилась кровь.

– Ты чего отца ударил! – бесстрашно подступил к инструктору паренек.

Ганьбу опешил:

– Это случайно, будем считать, я неправ. Но если не доставите провиант вовремя, пристрелю обоих!

– Мы же не нарочно сломали эту ось, – не уступал юноша. – Семья у нас небогатая, тележку и ту одолжили в семье тетушки.

Чтобы остановить кровь, Ван Цзинь вытянул из рукава куртки на подкладке кусок свалявшейся ваты и прогундосил:

– Где же ваша справедливость, политинструктор?

– А что такое справедливость, по-твоему? – аж потемнел лицом тот. – Доставить провиант на передний край – справедливо, не доставить – несправедливо! Нечего мне тут языком чесать! Хоть на горбу тащите, а чтобы сегодня же двести сорок цзиней проса были и Таогуане!

– Политинструктор, вы вот всегда говорите, что нужно смотреть на все реально, – не унимался Ван Цзинь. – Это же двести сорок цзиней… Сын еще ребенок… Умоляю вас…

Политинструктор поднял голову, посмотрел на солнце, потом бросил взгляд на часы и огляделся. Сначала его глаза остановились на нашей тележке с деревянными колесами, а потом на тележке Ван Чжао с резиновыми.

Ван Чжао парикмахер умелый, и денежки у него водились. Жил он один и тратил их только на свои любимые свиные головы. Упитанный, квадратная голова с большими ушами, гладкая кожа – сразу видно, не сельский труженик. На тележке у него с одной стороны стоял ящичек с парикмахерскими принадлежностями, с другой лежало цветастое одеяло, завернутое в собачью шкуру. Изготовленная из черной акации и покрытая тунговым маслом, тележка поблескивала золотом. Она не только смотрелась красиво, от нее еще и запах исходил приятный. Перед тем как отправиться в путь, Ван Чжао подкачал шины, и тележка легко двигалась по укатанной дороге, чуть подпрыгивая на камнях. Сам он был мужчина крепкий, за пазухой держал бутылочку вина и через каждые несколько ли отвинчивал пробку, чтобы сделать пару глотков. Шагал бодро, распевая песенки, без натуги и не торопясь, – ну просто аристократ среди беженцев.

Политинструктор крутнул зрачками и с ухмылкой направился к обочине.

– Откуда идете? – дружелюбно поинтересовался он.

Никто не ответил. Потому что, задавая этот вопрос, он уставился на ствол тополя, о который только что вытирал руки Ван Цзинь и на котором остались черные следы смазки. Серебристо-серые тополя теснились рядом друг с другом, и их длинные величественные ветви, казалось, тянулись до самого неба. Взгляд инструктора быстро переместился на Ван Чжао. Добродушная ухмылка тут же исчезла и сменилась довлеющим, как горная вершина, и сумрачным, как старый храм, выражением.

– А ты из каких будешь? – вдруг вопросил он, буравя глазами широкое лоснящееся лицо.

Ван Чжао в растерянности отвернулся, не зная, что и сказать.

– По виду ты если не помещик, то из зажиточных, – чеканил политинструктор, – а если не из зажиточных, то лавочник. Как ни крути, никак не из тех, кто зарабатывает на жизнь в поте лица. Паразит – вот ты кто, и живешь за счет эксплуатации других!

– Вы несправедливы ко мне, начальник, – запротестовал Ван Чжао. – Я парикмахер и зарабатываю на жизнь своим умением. В доме у меня две убогие комнатушки, земли нет, ни жены, ни детей. Сам наелся – вся семья неголодна. Сегодня поел, а завтра уж как бог даст. Меня намедни в районной управе зарегистрировали как мелкого ремесленника, что приравнивается к крестьянину-середняку, а это ведь основная сила!

– Чушь! – отрезал безрукий. – Ты, я погляжу, здоров языком чесать, чистый попугай, да вот только разговорами Тунгуань117 не преодолеешь. Твою тележку мы реквизируем! – Он повернулся к Ван Цзиню с сыном: – Быстро сваливайте просо и грузите вот на эту тележку.

– Да я полжизни копил, чтобы купить ее, начальник, – заныл Ван Чжао. – Разве можно обирать бедняка?

– А я для победы руки не пожалел! – разозлился безрукий. – Сколько она стоит, твоя тележка? На передовой бойцы ждут провиант, а ты еще смеешь сопротивляться?

– Но мы же с вами не из одного района, начальник, – не унимался Ван Чжао. – И даже не из одного уезда. По какому праву вы реквизируете у меня тележку?

– При чем здесь район или уезд? Всё для тех, кто на передовой.

– Нет, так не пойдет, – заявил Ван Чжао. – Я своего согласия не даю.

Безрукий встал на одно колено, достал авторучку и стащил зубами колпачок. Потом взял четвертушку бумаги, положил на колено и принялся писать вкривь и вкось иероглифы.

– Как тебя зовут? Из какого уезда и района?

Ван Чжао назвал.

– Мы с вашим начальником уезда Лу Лижэнем старые боевые друзья, – сказал безрукий. – Кончится бой, передашь ему эту бумажку, и он выделит тебе новую тележку.

– А вот это теща начальника Лу и ее семья! – указал в нашу сторону Ван Чжао.

– Будьте моим свидетелем, уважаемая, – обратился к матушке безрукий. – Скажете, мол, обстановка была критическая, что Го Мофу, политинструктор восьмой роты полка трудового ополчения штаба поддержки передовой Бохайского района, одолжил одну тележку у вашего земляка Ван Чжао, и попросите Лу Лижэня разобраться с этим за меня. Вот и отлично! – Безрукий сунул клочок бумаги в руку Ван Чжао и рыкнул на Ван Цзиня: – Ну чего здесь топчетесь? Не доставите провиант вовремя, плетей огребете оба, а я, Го Мофу, под расстрел пойду! Быстро скидывай барахло! – уставил он палец в нос Ван Чжао.

– А я как же, начальник? – нудил тот.

– Ежели не устраивает, можешь пойти с нами. У нас в роте от одного лишнего рта не убавится, – предложил политинструктор. – А кончится бой – потащишь свою тележку обратно.

– Но я только что бежал оттуда, начальник… – захныкал Ван Чжао.

– А может, достать пистолет и уложить тебя, а? – рассвирепел инструктор. – Мы за революцию кровь проливаем и жизни отдаем, а тут столько возни из-за твоей тележки!

– Будьте моим свидетелем, уважаемая! – жалко промямлил Ван Чжао, обращаясь к матушке.

Матушка кивнула.

Ван Цзинь с сыном весело зашагали вперед, толкая перед собой тележку Ван Чжао.

Безрукий вежливо кивнул матушке и бросился догонять свою колонну.

Ван Чжао уселся на одеяло, сморщившись, как обезьяна, и бормоча себе под нос:

– Ну почему я такой невезучий! С другими ничего не приключается, а я обязательно во что-нибудь вляпаюсь! Кому я что не так сделал? – Слезы текли по его толстым щекам.

Наконец мы добрались до подножия большой горы, и широкая дорога разошлась на десяток тропинок, вьющихся вверх по склону. К вечеру, в мрачных, холодных сумерках, беженцы собрались, чтобы обменяться противоречащими одна другой новостями. Каких только диалектов здесь не звучало!

Всю ночь люди промучились, скрючившись под кустами. И с юга, и с севера доносились глухие взрывы. Снаряды один за другим прочерчивали черноту небес арками света. Из горных расщелин змеей выползал ледяной ветер, он яростно сотрясал ветки кустарников, с которых опадали последние листья, и гнал по земле сухую листву. Заунывно кричали лисицы в норах, в ущельях раздавался вой волков. Котятами попискивали больные дети. Ударами гонга рассыпался кашель стариков. Ночь оказалась жуткой, и, когда рассвело, мы увидели множество мертвых тел – детей, стариков, даже молодых мужчин и женщин. Наша семья не вымерзла лишь потому, что мы заняли место под низкими деревцами, густо усыпанными золотисто-желтой листвой, в отличие от кустов, на которых не осталось ни листочка. Мы устроились под этими деревцами на густой, сухой траве, тесно прижавшись друг к другу и накрывшись единственным одеялом. Моя коза подпирала мне спину, тем самым защищая от ветра. Совсем страшно стало глубоко за полночь, когда грохот орудий далеко на юге зазвучал еще более явственно. От душераздирающих стонов тело била дрожь, в уши лезли звуки, напоминавшие высокие ноты арий маоцян. На самом деле это были горестные женские вопли. В нависшей тишине казалось, что каменные глыбы, холодные и мокрые, впитывают эти звуки. Мы тряслись под негреющим одеялом, а над нашими головами смыкались темные тучи. Пошел пронизывающе ледяной дождь: капли стучали по одеялу, по желтым листьям, падали на горный склон, на головы беженцев, на бурые шкуры завывавших в горах волков. Еще не достигнув земли, они замерзали, покрывая все вокруг ледяной коркой.

Вспомнилась та ночь много лет назад, когда нас увел от верной погибели почтенный Фань Сань, высоко подняв факел, языки пламени которого подскакивали во мраке рыжими жеребятами. Этой ночью я погрузился в океан теплого молока, я обнимал огромную грудь, и это было райским наслаждением. Потом стали одолевать жуткие видения. Пелену мрака словно пронизала полоса золотисто-желтого цвета, похожая на луч света от кинопроектора Бэббита. В ней серебристыми жучками плясали маленькие льдинки. Появилась женщина с длинными развевающимися волосами в алой, как заря, накидке, усыпанной мириадами лучившихся жемчужин. Лик ее то и дело менялся: то это Лайди, то Птица-Оборотень, то Одногрудая Цзинь, а то вдруг американка из фильма. Милая улыбка, а взгляд такой нежный, такой завораживающий, чарующий, что кровь вскипает в жилах. На кончиках ресниц – жемчужинки слезинок. Белоснежными зубами она покусывает губы, кроваво-красные, потом нежно покусывает мне пальцы на руках и на ногах. Полусокрытая тонкая талия, вишенка пупка. Взгляд мой поднимается выше, от волнения глаза переполняются слезами, и я разражаюсь громкими рыданиями. Под прозрачной розовой завесой вырисовываются груди. Они словно из чистого золота и инкрустированы двумя рубинами. «Поклонись, мальчик из семьи Шангуань, – слышится откуда-то сверху ее голос. – Это и есть твой бог, изначальный и вечный! Бог многолик, но, что бы ни стало твоей страстной увлеченностью, именно в этом образе явится он пред очи твои, стоит тебе лишь воззвать к нему!» – «Но мне не достичь тебя, ты слишком высоко!» И тут она предстает перед моими возведенными горе очами и сбрасывает легкое одеяние, которое струится вокруг нее, как вода. Контуры ее тела колеблются, а груди – мое божество! – нежно касаются лба, ласкают щеки, но ускользают от моих губ. Я даже подпрыгиваю с открытым ртом, как выскакивающая из воды за наживкой рыба, но всякий раз хватаю пустоту, всякий раз промахиваюсь. Я расстроен, раздосадован. Расстроен, что так не везет, раздосадован из-за несбывшихся надежд. На ее лице играет хитрая, но милая усмешка; эта хитрость не вызывает неприязни, она – сочащийся мед, она – бутон розы, подобный этой груди, ягода клубники в капельках росы, а может, подобная клубнике, облитая янтарным медом грудь. Ее улыбка пьянит, чудный смех повергает на колени. «Не надо так колыхаться, умоляю, позволь куснуть тебя, хочу воспарить вслед за тобой, взлететь к заоблачным далям, чтобы увидеть, как сороки составляют небесный мост. Ради тебя я готов уподобиться им, покрыться перьями. Пусть мои руки станут крыльями, ноги – лапами. Нам, детям семьи Шангуань, птицы особенно близки». – «Так давай же, где твои перья…» – слышу я ее голос. И тут же чувствую, как больно становится, как горячо, когда они растут на тебе…