Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 69)

– Мама, не останавливайтесь здесь, впереди, в деревне, мы уже воды накипятили, там и перекусить можно, – сообщила она.

– Вот что я скажу тебе, Паньди. Не будем мы отходить вместе с вами, – заявила матушка.

– Об этом и речи быть не может, мама, – энергично запротестовала Паньди. – При этом прорыве противника все, верно, будет иначе. В Бохайском районе за день убили три тысячи человек. Озверевшие бандиты из отрядов по возвращении родных земель убивают даже собственных матерей.

– Никогда не поверю, что есть люди, которые убивают своих матерей, – сказала матушка.

– Что бы ты ни говорила, мама, я не могу позволить вам вернуться, – стояла на своем Паньди. – Это значит самому броситься в западню, это погибель. И если тебе наплевать на себя, подумай о детях. – Она достала из сумки небольшой флакончик, отвинтила крышку, высыпала оттуда несколько маленьких белых пилюль и передала матушке: – Это витамины, принять одну пилюлю все равно что съесть большой кочан капусты и два яйца. Когда ты, мама, действительно выбьешься из сил, прими пилюлю и детям по одной дай. Солончаки скоро пройдем, впереди дорога хорошая, бэйхайские должны оказать нам теплый прием. Поторопитесь, мама, нельзя здесь рассиживаться. – Она вцепилась в гриву, вставила ногу в стремя и взгромоздилась на коня. Пришпорив его, она помчалась вперед с криком:

– Земляки, поднимайтесь, не останавливайтесь! Совсем недалеко деревня Ванцзяцю, там для всех приготовлена горячая вода, масло, соленые овощи и лук…

Слыша ее призыв, люди вставали и брели дальше.

Матушка завернула оставленные пятой сестрой пилюли в платок и положила в карман. Потом надела на шею лямку и взялась за ручки:

– Пошли, дети.

Толпа беженцев растянулась так, что ей не видно было ни начала, ни конца. Когда мы добрались до Ванцзяцю, никакой горячей воды там не оказалось, не говоря уж о масле, соленых овощах и луке. До нас здесь прошла колонна уездной управы на мулах, вокруг валялись оставленная ими солома и помет. Народ стал разводить костры, чтобы сварить свои жалкие припасы. Несколько мальчишек, заострив ветки, отправились копать дикий чеснок. Уже покидая эту деревушку, мы увидели немого во главе десятка районных милиционеров. Они возвращались в Ванцзяцю. Не сходя с коня, немой вытащил из-за пазухи пару полусырых бататов и здоровенную редиску и бросил в сторону корзин на нашей тележке. Этой редиской он чуть не пробил голову своему сынку, Второму Немому. Я заметил, как он ощерился в звериной улыбочке, глядя на старшую сестру. Поговаривали, что они уже муж и жена. Все запомнили разыгравшуюся между ними потрясающую сцену во время расстрела у пруда.

У каждого из милиционеров за спиной висела винтовка, у немого за поясом торчал револьвер, а на шее болталась пара черных мин.

Солнце уже закатилось за холмы, когда мы, отбрасывая длинные тени, добрели до маленькой деревушки. Над крышами домов поднимался белый дым, а на улице царила суета. Среди изможденных людей, которые лежали вповалку прямо на улице, словно беспорядочно разбросанные бревна, шныряли серые фигуры сравнительно бодрых ганьбу. У колодца на краю деревни толпились желающие набрать воды. От запаха свежей колодезной воды люди оживлялись. Громко фыркала и моя коза. К колодцу попыталась протиснуться Лайди с большой чашей в руках, про которую говорили, что это редкий образец старинного синего фарфора, бесценное сокровище. Несколько раз сестра оказывалась уже почти у самого колодца, но ее снова и снова выпихивали. Нас признал старый повар – он готовил для уездной управы – и принес нам ведро воды. Первыми к ведру подоспели Ша Цзаохуа и Лайди. Они встали на четвереньки и жадно приникли к воде, даже столкнувшись при этом лбами.

– Пусть дети сначала попьют! – недовольно выговорила старшей сестре матушка. Та замерла, а Ша Цзаохуа чуть ли не голову в ведро засунула. Она шумно лакала, как теленок, с той только разницей, что держалась за ведро грязными ручонками.

– Хватит уже, деточка, не надо пить столько, живот болеть будет, – уговаривала матушка и даже потянула ее за плечо, чтобы оторвать от ведра. Девочка облизала губы, чтобы ни одна капля не упала; в животе у нее громко урчало. У старшей сестры, когда она встала, напившись досыта, живот аж выпирал. Зачерпнув чашкой из ведра, матушка напоила братьев-немых. Подобралась к ведру и восьмая сестренка. Она опустилась на колени и ткнулась в воду лицом.

– Цзиньтун, попьешь? – повернулась ко мне матушка. Я отрицательно покачал головой.

Матушка зачерпнула еще. Я отпустил козу, которая давно уже рвалась попить, но я держал ее за шею. Наглотавшись за день солончаковой пыли, она пила жадно, не поднимая головы. Уровень воды в ведре быстро понижался, а живот у нее раздувался. Старик-повар явно расчувствовался, но ничего не сказал, а только вздохнул.

Матушка сердечно поблагодарила его, и он снова вздохнул, только еще протяжнее.

– Что же вы так поздно, мама! – недовольно окликнула матушку Паньди. Матушка промолчала, взялась за тележку и повела нас, лавируя в толпе. Мы пробирались в крохотных промежутках между людскими телами, осыпаемые бесчисленными ругательствами и проклятиями, и наконец добрались до маленького дворика, окруженного глинобитной стеной с воротами из прутьев. Паньди помогла матушке снять малышей. Она хотела оставить тележку и козу на улице. Там уже стояли на привязи с десяток мулов и лошадей, которые за отсутствием сена глодали кору с деревьев. Тележку мы оставили, а коза увязалась за нами во двор. Паньди глянула на меня, но ничего не сказала – понимала ведь, что для меня это источник жизни.

В ярком свете ламп, горевших в доме, покачивались большие черные тени. Ганьбу из уездной управы о чем-то ожесточенно спорили. Слышался и хриплый голос Лу Лижэня. Из нескольких солдат с винтовками во дворе навытяжку не стоял ни один, у всех ныли натруженные ноги. Давно уже опустилась ночь, на небе поблескивали звезды. Паньди провела нас в пристройку, где тусклая лампа на стене отбрасывала призрачные блики. В стоявшем там гробу недвижно лежала пожилая женщина в погребальной одежде. Услышав наши голоса, она открыла глаза:

– Закройте гроб, люди добрые, хочу уже в нем устроиться…

– Зачем это вам, почтенная тетушка? – спросила матушка.

– Сегодня для меня благоприятный день, – ответила старуха. – Сделайте милость, люди добрые, закройте гроб…

– Располагайтесь, мама, – пригласила Паньди. – Всё лучше, чем на улице.

Спали мы в ту ночь беспокойно. Споры в доме продолжались допоздна. Едва спорщики подутихли, как на улице началась пальба, а когда суматоха улеглась, в деревне вспыхнул пожар. Языки пламени походили на развевающиеся красные полотнища, их отсветы падали на наши лица и даже освещали уютно устроившуюся в гробу старуху. Когда рассвело, она уже не шевелилась. Матушка окликнула ее, но женщина глаза не открыла. Пощупали пульс: оказалось, она уже мертва.

– Ведь наполовину небожительница! – проговорила матушка, когда они со старшей сестрой закрывали гроб крышкой.

В последующие несколько дней пришлось еще труднее, и, когда мы добрели до подножия горы Дацзэшань, ноги у матушки и у старшей сестры уже были истерты в кровь. Братья-немые зашлись от кашля. У Лу Шэнли был страшный жар и начался понос. Вспомнив про поднесенное Паньди чудодейственное средство, матушка тут же сунула им в рот по пилюле. Единственной, кого не брала никакая хворь, была восьмая сестра.

Уже пару дней, как Паньди и след простыл, не видать было и никого из ганьбу – ни уездных, ни районных. Один раз попался на глаза немой. Он нагнал нас бегом, таща на закорках раненого районного милиционера. Тому оторвало ногу, и из болтавшейся разодранной пустой штанины капала кровь.

– Сделай доброе дело, командир… – завывал раненый, – прикончи… Умираю… Как больно…

Должно быть, на пятый день наших мытарств на севере показалась высокая, поросшая деревьями белая гора, на вершине которой виднелся небольшой храм. С дамбы на Цзяолунхэ за нашим домом эту гору можно было увидеть только в погожие дни, но оттуда она казалась темно-зеленой. Разглядев ее как следует вблизи, вдохнув аромат свежести, я осознал, как далеко мы уже ушли. Теперь мы брели по широкой, посыпанной гравием дороге; навстречу нам проскакал конный отряд; форма на всадниках была такая же, как у солдат семнадцатого полка. Стало понятно, что в нашей деревне идет бой. За конниками прошла пехота, за пехотой следовали мулы, тащившие большие орудия. Из жерл пушек торчали букеты цветов, а на стволах с гордым видом восседали артиллеристы. За артиллерией шагал отряд носильщиков, за ними – две колонны повозок, груженных мешками с мукой и рисом, а также фуражом. Беженцы из Гаоми боязливо жались к обочине, пропуская военных. Из строя вышли несколько человек с «маузерами» в деревянных кобурах через плечо и стали расспрашивать беженцев про обстановку.

Парикмахер Ван Чжао, который толкал перед собой красивую тележку на резиновом ходу, весь путь прошел без особых приключений, а тут попал в неприятную историю. В провиантской колонне у одной из тележек с деревянными колесами сломалась ось. Возчик, мужчина средних лет, опрокинул тележку набок, вытащил ось и стал вертеть в руках, пока они не почернели от смазки. В помощниках у него был подросток лет пятнадцати. Голова в чирьях, в уголках рта заеды. Рубаха без пуговиц подпоясана пеньковой веревкой.