Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 64)

Лицо Лу Лижэня побагровело от ярости, а черные глаза горели мрачным огнем, когда он обводил нас взглядом. Сыма Лян со своей чашкой сделал вид, что страшно напуган, и прижался к матушкиной ноге.

Матушка молча взяла на руки Лу Шэнли и, не обращая ни на кого внимания, стала спускаться с дамбы. Мы потянулись за ней.

Спустя несколько дней до нас дошли слухи, что из числа упавших в воду до берега добрались лишь немой и Цзунь Лун. Остальные пропали бесследно, даже тел не нашли. Но все были уверены, что Сыма Ку сбежал, – он-то утонуть никак не мог. А что остальные погибли, и том числе и хвастливый начальник конвоя, никто не сомневался.

Вообще-то мы больше переживали за судьбу Няньди и ее американского мужа Бэббита. Все эти дни, пока вода в реке стояла высоко и продолжала бушевать, матушка каждый вечер ходила кругами по двору и вздыхала. Ее протяжные вздохи, казалось, перекрывали доносившийся рев воды. Восьмерых дочерей родила матушка. Но Лайди сошла с ума, Чжаоди и Линди погибли, Сянди стала проституткой – ступила в адское пламя на земле, а это все равно что смерть; Паньди пошла за Лу Лижэнем и могла погибнуть в любой момент под градом пуль; Цюди продана русской эмигрантке – тоже, считай, умерла, разница невелика. Оставалась лишь Юйнюй, она целыми днями крутилась возле матушки, но незрячая, вот беда. Может, из-за этого она и при матушке. Случись что с Няньди, и от восьми прекрасных небожительниц семьи Шангуань даже следа не будет. Между вздохами матушка громко молилась:

– Правитель небесный, Господь всемогущий, Пресвятая Дева, Гуаньинь, бодхисатва Южных морей, обороните мою Няньди, спасите детей моих, пусть падут все беды и немощи небесные и земные на мою голову, лишь бы дети мои обрели благоденствие и покой…

Но прошел месяц, вода отступила, и с другого берега Цзяолунхэ пришла весть о шестой сестре и Бэббите. В одной из тайных пещер глубоко в недрах горы Дацзэшань прогремел страшный взрыв. Когда дым и пыль рассеялись и люди проникли в пещеру, там лежали рядом три тела – мужчины и двух женщин. Мужчина был светловолосый молодой иностранец. Никто не осмелился утверждать, что одна из погибших – наша шестая сестра. Но матушка, услышав эту весть, горько усмехнулась:

– Это я, грешная, во всем виновата… – И разразилась рыданиями.

Глава 25

Конец осени – самое красивое время года в дунбэйском Гаоми. Наводнение наконец отступило, поля гаоляна по берегам из красных сделались черными, а камыш везде из белого стал желтым. Ранним утром, когда солнечные лучи заливали раскинувшиеся вокруг пустынные просторы, покрытые первым тонким инеем, семнадцатый полк в полном составе начал передислокацию. Ведя в поводу лошадей и мулов, солдаты перебирались через сильно поврежденный мост через Цзяолунхэ, исчезали за дамбой на северном берегу, и больше мы их не видели.

После ухода полка его бывший командир Лу Лижэнь стал руководителем нового уезда Гаодун и начальником уездной милиции. Паньди назначили руководить Даланьским районом, а немого поставили командовать районной милицией. Под его предводительством из дома Сыма Ку выносили и раздавали мебель и другое имущество. Но розданные днем вещи вечером снова оказывались у ворот усадьбы Сыма. К нам во двор немой со своей командой приволок большую деревянную кровать, украшенную резьбой.

– Не надо мне этого, не надо! – замахала руками матушка. – Уносите обратно!

Немой же знай мычал свое «То! То!».

– Паньди, давай-ка распорядись, чтобы эту кровать вернули, – обратилась матушка к пятой сестре, которая как раз ставила заплатку на носок.

– Мама, не надо отказываться, время такое, – попыталась уговорить ее сестра.

– Паньди, ведь Сыма Ку тебе второй зять, его сын и дочери у меня растут, вернется он – как в глаза ему смотреть!

Матушкины слова заставили Паньди задуматься. Она отложила носок, вскинула на плечо карабин и выбежала на улицу. За ней увязался Сыма Лян и, вернувшись, доложил:

– В уездную управу побежала. – А потом добавил: – Кто-то важный прибыл. На паланкине с двумя носильщиками, восемнадцать человек охраны с винтовками и пистолетами. Уездный начальник Лу встречал со всей почтительностью, как ученик перед учителем. Говорят, знаменитый специалист по земельной реформе, намедни в районе Вэйбэй выдвинул лозунг: «Лучше убить зажиточного крестьянина, чем кролика».

Большую деревянную кровать немой и его люди унесли. Матушка вздохнула с облегчением.

– Тикать надо отсюда, бабуля, – заявил Сыма Лян. – Чувствую, большая беда будет.

– Счастье так счастье, никак не беда, а от беды не уйдешь никуда, Лян Эр, – сказала матушка. – Не переживай, пусть даже небесный правитель спустится на грешную землю со своим воинством – что они могут сделать вдове и ее сиротам?

Важный начальник все не появлялся, в ворота усадьбы Сыма, где стояли двое часовых с винтовками, входили и выходили уездные функционеры-ганьбу с «маузерами» в кобуре через плечо. Когда мы гнали домой коз с выпаса, нам встретился немой с его командой, а также несколько ганьбу из уезда и района. Они вели гробовщика Хуан Тяньфу, торговца пирожками-лубао Чжао Шестого, хозяина маслобойни Сюй Бао, владелицу лавки ароматических масел Одногрудую Цзинь, местного учителя Цинь Эра и многих других. Арестованные шагали, втянув голову в плечи и беспокойно озираясь.

– Братцы, – переводил взгляд с одного конвоира на другого Чжао Шестой, – за что? Хотите, прощу всё, что вы должны за пирожки, а?

Один ганьбу с золотыми зубами и говорком, выдававшим в нем уроженца Уляншаня, заехал ему по физиономии, прорычав:

– Это кто тебе чего должен, мать твою? У самого-то денежки откуда?

Больше никто из арестантов заговаривать не решался, все печально понурили головы.

Ночью под шорох холодного дождя через наш забор перебралась какая-то тень.

– Кто там? – тихо окликнула матушка.

– Помоги, сестрица! – взмолился ночной гость и, проковыляв несколько шагов по дорожке, рухнул на колени.

– Старший хозяин? – узнала матушка.

– Да, это я, сестрица, – подтвердил Сыма Тин. – Спаси! Завтра хотят всех собрать, чтобы поставить меня к стенке. Столько лет прожили рядом, спаси мою жизнь, прошу тебя!

Что-то пробормотав, матушка открыла дверь, и дрожащий Сыма Тин скользнул внутрь.

– Сестрица, нет ли чего поесть, умираю с голоду.

Матушка подала ему блин, и он впился в него, как зверь. Матушка лишь вздохнула.

– Всё из-за брата моего. Сделал Лу Лижэня смертельным врагом, хоть мы и родственники, – буркнул Сыма Тин.

– О чем тут говорить, – вздохнула матушка. – Хватит об этом. Здесь, у нас, и укроешься. Хороший, плохой ли, я ему теща, как ни крути.

Таинственный важный начальник в конце концов явился на люди. Он сидел под навесом на насыпном возвышении, поигрывая в левой руке алой тушечницей, а в правой – кистью. На столике перед ним стоял большой резной прибор для письма с драконами и фениксами. Острый подбородок, тонкий и длинный нос с водруженными на нем очками в черной оправе. За стеклами поблескивали маленькие черные глазки. Пальцы, держащие тушечницу и кисть, – тонкие и длинные, мертвенно-бледные, как щупальца осьминога.

В тот день представители беднейших крестьян из восемнадцати деревень дунбэйского Гаоми собрались темной массой, заполнив полгумна семьи Сыма. Вокруг толпы через каждые три-пять шагов стоял часовой из числа бойцов уездной или районной милиции. Восемнадцать телохранителей важной персоны выстроились на возвышении, как восемнадцать легендарных архатов109, их каменные лица головорезов наводили ужас. Сидевшие перед возвышением молчали, как в рот воды набрали. Не смели пикнуть и дети, кое-что понимавшие в делах взрослых. А еще не понимавшим и пытавшимся пискнуть тут же запихивали в рот титьку. Мы сидели вокруг матушки. В отличие от соседей, которые извелись от тревоги, матушка выглядела удивительно спокойной. Она была полностью сосредоточена на тонких пеньковых прядях, намотанных у нее на обнаженные голени. С шелестом крутившаяся вокруг одной голени белая прядь свивалась с другой и, повинуясь движениям матушкиной руки, сплеталась в ровную нить. Такой нитью прошивают подошвы для тапок.

В тот день задувал холодный северо-восточный ветер, он нес ледяную сырость с Цзяолунхэ, и губы у всех на гумне посинели.

Перед официальным началом собрания рядом с гумном произошла некоторая сутолока. Немой со своими милиционерами доставил туда Хуан Тяньфу, Чжао Шестого и десяток других арестованных, связанных пятилепестковым узлом110. Сзади на шее каждого арестанта висел лист бумаги с черными иероглифами, перечеркнутыми крест-накрест красным. Завидев их, остальные спешили опустить головы, – обсуждать увиденное не решался никто.

Черные глазки уверенно восседавшего важного начальника обшаривали одного за другим всех, кто сидел внизу. Люди опускали глаза долу, боясь, что этот грозный взгляд остановится на них. Матушка уже успела свить довольно длинную нить, будто нарочно уйдя с головой в свое дело, пока – я ясно это видел – он недолго сверлил ее глазами с мрачным и безжалостным выражением.

Брызгая во все стороны слюной, к народу обратился Лу Лижэнь. Голова у него была обмотана красной тряпкой. От страшной головной боли не помогало ни одно лекарство, и лишь от этой повязки было чуть легче. Закончив выступление, он повернулся к важному лицу. Тот неторопливо поднялся.