Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 66)
Лу Лижэнь пытался вывернуться, но она вцепилась в него мертвой хваткой. Высвободили его несколько уездных ганьбу, которые отодрали по одному все ее десять пальцев. Тогда она поползла на коленях в сторону важного лица.
– Угомоните ее, – решительно бросил Лу Лижэнь, и немой с размаху тюкнул Одногрудую Цзинь револьвером в висок. Глаза у нее закатились, и она распласталась на возвышении, уставив в мрачные небеса свою единственную грудь.
– Кто еще хочет поведать о своей горькой доле? – обратилась к народу Паньди.
В толпе кто-то громко разрыдался. Это был слепец Сюй Сяньэр. Он встал, опираясь на золотистый бамбуковый посох.
– Помогите ему подняться сюда! – крикнула Паньди.
Никто даже не двинулся. Всхлипывая и нашаривая посохом дорогу, слепой пробрался к возвышению. Народ шарахался от его посоха в разные стороны. Двое ганьбу втащили его наверх.
Сюй Сяньэр опирался на посох обеими руками. Дрожа от ненависти, он раз за разом стучал им, оставляя заметные вмятины на мягкой земле.
– Говорите, дядюшка Сюй, – подбодрила его Паньди.
– Вы взаправду сможете отомстить за меня, начальники?
– Будьте спокойны, – заверила его Паньди. – Видели же, как мы только что отомстили за Чжан Дэчэна.
– Тогда скажу, – решился Сюй Сяньэр. – Я скажу. Это собачье отродье Сыма Ку мою жену до могилы довел, и матушка моя от переживаний преставилась, так что он мне две жизни должен… – Из слепых глаз хлынули слезы.
– Рассказывай, дядюшка, не спеши, – попросил Лу Лижэнь.
– В пятнадцатый год Республики матушка за двадцать серебряных даянов купила невестку, дочку нищенки из уезда Сисян. Чтобы наскрести эти двадцать даянов, матушка продала корову, свинью, продала два даня пшеницы. Все вокруг говорили, какая, мол, у вас невестка красавица, но вышло, что красота эта нам на беду. Сыма Ку тогда было лет шестнадцать-семнадцать, этот подлец и учиться-то не учился, всё на деньги и власть семьи рассчитывал. Вот и бегал по делу и без дела к нашему дому, арии распевал да бренчал на хуцине. Заманил мою жену на представление оперы, а потом овладел ею… Жена после того наглоталась опиума, а матушка с горя повесилась… За тобой долг в две жизни, Сыма Ку! Прошу у начальства справедливости… – И слепец опустился на колени.
Один районный ганьбу хотел поднять его, но слепой заявил:
– Пока не отомстите за меня, не поднимусь…
– Дядюшка, – попытался урезонить его Лу Лижэнь, – Сыма Ку непременно попадется в сети закона, в один прекрасный день его схватят, и отмщение свершится.
– Сыма Ку птица большого полета, он что твой ястреб-перепелятник, вам его не изловить. Поэтому прошу взять жизнь за жизнь и расстрелять его сына и дочь. Я знаю, уездный начальник, вы с Сыма Ку свойственники, но, как настоящий хозяин своего слова и беспристрастный судья, мою жалобу уважите. Ну а коли для вас родственные чувства важнее, слепому Сюю ничего не остается, как вернуться домой и повеситься, чтобы Сыма Ку до него не добрался, когда возвернется.
Лу Лижэнь аж рот раскрыл.
– У всякой вины свой виноватый, у всякого долга свой должник, дядюшка, – уклончиво проговорил он. – Кто что совершил, за то и ответит. Раз Сыма Ку довел кого-то до смерти, с него и спрос. Дети здесь ни при чем.
Сюй стукнул посохом:
– Слыхали, земляки? Не дайте себя одурачить. Сыма Ку сбежал, Сыма Тин тоже где-то прячется, сын и дочки вырастут – глазом моргнуть не успеешь. Уездный начальник Лу с Сыма Ку свояки, а это многое решает. Мне что, земляки, я незрячий: живу бобылем, как этот посох, помру – собакам на потраву кучка останется. Вы же, земляки, другое дело, не дайте обвести себя вокруг пальца…
– Ты что несешь, слепой! – накинулась на него Паньди.
– А, барышня Паньди, – узнал слепец. – Ваша-то семейка Шангуань устроилась будь здоров. При японских дьяволах ваш первый зять Ша Юэлян заправлял; при Гоминьдане116 – второй зятек Сыма Ку бесчинствовал; теперь вот ты с Лу Лижэнем у власти. Вы, Шангуани, просто флагшток, который не перерубишь, лодка, которую не перевернешь. Вот завоюют Китай американцы, так у вашей семейки и на этот случай зятек заморский имеется…
Побледневший Сыма Лян вцепился в руку матушки. Сыма Фэн и Сыма Хуан зарылись ей в подмышки. Ша Цзаохуа расплакалась. Разревелась и Лу Шэнли. Последней захныкала восьмая сестренка Юйнюй.
На их плач обратили внимание и на возвышении, и под ним. С мрачным видом на них уставился и важный чиновник.
Сюй Сяньэр, даром что незрячий, подполз на коленях прямо к нему и слезно возопил:
– Заступись за слепенького, высокий начальник! – И с завываниями стал биться лбом о землю, измазавшись желтой глиной.
Лу Лижэнь умоляюще глянул на важное лицо, но тот ответил ледяным взором, пронзающе острым, как свежевальный нож. Лицо Лу Лижэня покрыл холодный пот, взмокла и красная повязка на лбу, отчего казалось, будто он тяжело ранен. Утратив самообладание, он то стоял, опустив голову и глядя себе на ноги, то поднимал глаза, чтобы посмотреть на сидящих внизу. Встречаться взглядом с важным лицом он уже не решался.
С Паньди тоже слетела вся внушительность. Широкое лицо ее раскраснелось, толстая нижняя губа подрагивала, словно в лихорадке, и она вдруг заорала, как скандальная деревенская баба:
– Ты, слепой Сюй, нарочно тут воду мутишь! Чем моя семья перед тобой провинилась? Эта твоя вертихвостка жена затащила Сыма Ку на пшеничное поле, там их и поймали. Стыдно стало людям в глаза смотреть, вот опиума и наглоталась. Еще я слыхала, кусал ты ее по ночам, как пес. Известно тебе, скольким людям женушка твоя искусанную грудь показывала, а? Это ты ее до смерти довел. С Сыма Ку никто вины не снимает, но главный преступник – ты! Думаю, если кого и расстреливать, так в первую очередь тебя!
– Вот, слыхали, высокий начальник? – взвился слепец. – Только гаолян скосил, глядь – на волка угодил.
На помощь Паньди поспешил Лу Лижэнь. Он попытался поднять Сюй Сяньэра, но тот лишь колыхался, как желе.
– Требуя расстрелять Сыма Ку, ты, дядюшка, прав, – увещевал его Лу Лижэнь, – но настаивать на расстреле детей неправильно, дети не виноваты.
– А Чжао Шестой в чем виноват? – возразил Сюй Сяньэр. – В том, что продал несколько пирожков? Разве дело не в его ссоре с Чжан Дэчэном? А вы сразу – расстрелять! Тут же и потащили расстреливать! Нет, почтенный уездный начальник, пока не расстреляете потомство Сыма Ку, не сдамся!
– А ведь мать Сюй Сяньэра приходилась Чжао Шестому теткой. Стало быть, они двоюродные братья, – послышался негромкий голос из толпы.
С застывшей на лице неестественной улыбкой Лу Лижэнь нерешительно подошел к важному лицу и что-то конфузливо проговорил. Тот потер гладкую поверхность тушечницы, на его худощавом лице появилось свирепое выражение.
– Неужели и с такими пустяками надо вместо тебя разбираться? – ледяным тоном бросил он, уставившись на Лу Лижэня побелевшими от ярости глазами.
Лу Лижэнь полез за носовым платком, чтобы вытереть взмокший лоб, обеими руками поправил сзади красную повязку и подошел к краю возвышения с застывшим, как воск, лицом:
– Наше правительство – правительство широких народных масс, – громко провозгласил он, – и мы исполняем волю народа. Сейчас прошу поднять руки тех, кто за то, чтобы расстрелять детей Сыма Ку!
– Ты что, рехнулся? – в бешенстве набросилась на него Паньди.
Народ внизу сидел молча, потупив головы. Ни поднятых рук, ни малейшего звука.
Лу Лижэнь вопросительно посмотрел на важное лицо. Тот холодно усмехнулся:
– Спроси, кто за то, чтобы детей не расстреливать.
– Прошу поднять руки, кто за то, чтобы детей Сыма Ку не расстреливать! – возгласил Лу Лижэнь.
По-прежнему никто не поднял головы и не издал ни звука, ни одна рука не потянулась вверх.
И тут неторопливо поднялась матушка:
– Если тебе нужна чья-то жизнь, Сюй Сяньэр, пусть расстреляют меня. А мать твоя не повесилась. От маточного кровотечения она умерла, это у нее еще с тех пор, когда бандиты бесчинствовали. Моя свекровь помогала готовить ее к погребению.
Важное лицо встал, повернулся и отошел за возвышение. Лу Лижэнь поспешил за ним.
Там, на пустыре, важный чиновник говорил ему что-то, негромко, но быстро, при этом время от времени поднимал тонкую и нежную белую ручку и разрезал ею воздух, словно рубил сверкающим мечом нечто невидимое. Потом его окружили телохранители, и они, громко топая, удалились.
Лу Лижэнь стоял потупившись и будто одеревенев. Потом, словно очнувшись, он, волоча отяжелевшие ноги, вернулся на свое место и долго таращился на нас застывшим взором. Вид у него был жалкий. Наконец он заговорил, и глаза его яростно сверкнули, как у игрока, сделавшего большую ставку:
– Сыма Лян, сын Сыма Ку, приговаривается к смертной казни! Приговор привести в исполнение немедленно! Сыма Фэн и Сыма Хуан, дочери Сыма Ку, приговариваются к смертной казни! Приговор привести в исполнение немедленно!
Матушка вздрогнула всем телом, но в тот же миг взяла себя в руки.
– Только попробуйте! – бросила она, обнимая обеих девочек.
Нерастерявшийся Сыма Лян опустился на четвереньки и потихоньку пополз прочь. Люди в толпе переминались с ноги на ногу, стараясь прикрыть его.
– Сунь Буянь! Почему не выполняешь приказ?! – заорал Лу Лижэнь.
– Совсем у тебя с головой плохо, раз такие приказы отдаешь! – накинулась на него Паньди.