Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 50)
Но больше всего я переживал за шестую сестру. Растолкав толпу зевак, она медленно подошла к телу Линди, но не опустилась на колени и не расплакалась, а молча остановилась да так и стояла, потупившись и перебирая пальцами кончик косы. Она то краснела, то бледнела, как набедокурившая маленькая девочка. Но это была уже созревшая, взрослая девушка; черные волосы отливали блеском, зад выдавался так, что казалось, будто где-то там, у копчика, рвется наружу красивый рыжий хвост. На ней был белый шелковый ципао92 – подарок Чжаоди, – в высоких разрезах которого мелькали полоски бедер. На голенях длинных босых ног краснели порезы от острых былинок. Сзади ципао был замаран смятой травой и цветами: пятнышки красного на зеленом фоне… Мысли понеслись вприпрыжку, пробравшись под мягко накрывшее ее с Бэббитом облачко, щетинник… пушистый хвост… Мои глаза двумя слепнями впились в ее грудь. В ципао высокая грудь Няньди с сосками-вишенками выдавалась еще больше. Рот у меня наполнился кислой слюной – с тех пор подобное случалось всякий раз, стоило мне увидеть красивые груди. Так и тянуло взяться за них и пососать, хотелось опуститься на колени перед прекрасными грудями всего мира, стать их самым верным сыном… Как раз там, где они выступали, на белом шелке было заметно пятнышко, как от собачьей слюны. По сердцу резануло, будто ножом, я словно собственными глазами увидел, как этот крендель американский прихватывает губами груди шестой сестры. Я представил все так живо, словно присутствовал там. Этот щенок поднимает свои голубые глазки к ее подбородку, а Няньди обеими руками еще и нежно поглаживает его большую золотистую голову. Теми самыми руками, которыми давеча всю попу мне исколотила. А я всего-то и сделал, что легонько пощекотал ее, не то что этот – всю уже обслюнявил. Из-за этих дурных переживаний я и смерть третьей сестры воспринял как-то отупело. От рыданий Чжаоди в голове все смешалось. А вот плач восьмой сестренки казался голосом неба, взывавшим чтить память о прижизненном величии третьей сестры, о ее беспримерных деяниях, от которых гнулись деревья и опадали листья, содрогались небо и земля, верещали бесы и которым изумлялись небожители.
Бэббит сделал несколько шагов вперед, и мне удалось более подробно разглядеть его: нежные алые губы – что меня совсем не обрадовало – на раскрасневшемся, покрытом светлым пушком лице. Не понравились мне и его белесые ресницы, большой нос и длинная шея. Повернувшись к нам, он развел руки, словно собирался что-то подарить:
– Какая жалость, какая жалость, кто бы мог подумать… – Он сказал что-то на очень странно звучащем языке – никто из нас ничего не понял, потом добавил несколько фраз по-китайски, их-то мы поняли: – Она была больна, внушила себе, что она птица… но она не птица…
В толпе пошел шумок, и я подумал, что наверняка обсуждают отношения Птицы-Оборотня и Пичуги Ханя, а может, уже приплели и немого Суня, а то и до детей добрались. Прислушиваться не хотелось, да и возможности не было, потому что в ушах стояло жужжание ос – к каменной стене прилепилось большущее гнездо. Под гнездом сидел енот, а перед ним сурок. У сурка особенно сильны передние лапы, он кругленький, пухлый, с крошечными, близко посаженными глазками. У Го Фуцзы, деревенского колдуна, который владел искусством фуцзи – гадания на сите и умел ухватывать бесов, маленькие бегающие глазки тоже были расположены близко к переносице, отсюда и его прозвище – Сурок.
– Уважаемый шурин, – заговорил он, выступив из толпы, – ее уже нет в живых, плачь не плачь – не воскресишь, а жара вон какая, надо бы тело поскорей домой доставить да предать земле!
Какие у него, интересно, родственные связи с Сыма Ку по женской линии, чтобы величать его шурином? Я не понял, – думаю, и вообще никто не понял. Но Сыма Ку кивнул, потирая руки:
– Надо же, все настроение испорчено, мать его.
Сурок встал за спиной второй сестры и закатил глаза, отобразив во взгляде глубокую скорбь:
– Почтенная невестка, умерла она, о живых надо подумать. В вашем положении рыдания могут и до беды довести, а это никуда не годится. К тому же была ли почтенная младшая тетушка человеком? Если разобраться, никакой она не человек, а самая настоящая фея птиц, сосланная жить среди людей за то, что клевала персики бессмертия в саду богини Сиванму. Но срок ее наказания истек, и она, конечно же, снова стала небожительницей. Да спросить у любого – все видели, как она падала вниз с обрыва: ведь парила между небом и землей словно пьяная, будто во сне. А на землю как легко упала – неужто, будь она человеком, это было бы так грациозно… – Рассуждая о небесах и о земле, Сурок пытался поднять Чжаоди. А та знай твердила:
– Какую страшную смерть ты приняла, третья сестренка…
– Ну будет, будет, – нетерпеливо махнул рукой в ее сторону Сыма Ку. – Хватит плакать. Для таких, как она, жизнь – наказание, а после смерти они становятся небожителями.
– Всё из-за тебя! – бросила вторая сестра. – Придумал тоже – эксперименты с летающими людьми!
– Но ведь я взлетел, верно? – защищался Сыма Ку. – Вы, женщины, в таких серьезных вещах не разбираетесь. Начальник штаба Ма, распорядись, чтобы тело доставили домой, купили гроб и организовали похороны. Адъютант Лю, давай на гору, мы с советником Бэббитом прыгнем еще раз.
Сурок помог Чжаоди подняться и, важничая, обернулся к толпе:
– Давайте сюда, помогите.
Старшая сестра по-прежнему стояла на коленях, нюхая этот вонючий цветок – цветок, вобравший в себя запах Линди.
– Вам тоже не стоит убиваться, почтенная старшая тетушка, – запел Сурок и ей. – Почтенная третья тетушка вернулась в свою обитель, и все должны радоваться…
Он еще не договорил, а Линди уже вскинула голову и уставилась на него с таинственной усмешкой. Сурок пробормотал что-то еще, но продолжить не решился и торопливо смешался с толпой.
Улыбаясь и высоко подняв алый бутон, Лайди встала, перешагнула через тело сестры и впилась взглядом в Бэббита, вихляясь в своем просторном черном халате. Двигалась она как-то беспокойно, словно ей не терпелось опростаться. Сделав несколько семенящих шажков, она отбросила цветок, бросилась к Бэббиту, обняла его за шею и сильно прижалась к нему всем телом, бормоча, словно в горячечном бреду:
– Умираю… Не могу больше…
Бэббиту стоило большого труда вырваться из ее объятий. На лице у него выступили капельки пота.
– Не надо… Я люблю не тебя… – выдохнул он, мешая иностранные слова с китайскими.
Словно сучка с налившимися кровью глазами, старшая сестра изрыгнула целый набор непотребных слов и, выпятив грудь, снова бросилась к Бэббиту. Тот неуклюже уклонился от ее наскока и раз, и два, но в конце концов укрылся за спиной шестой сестры. Та вовсе не желала служить ему укрытием и стала крутиться, как собачонка, к хвосту которой малец, решивший сыграть с ней злую шутку, привязал колокольчик. Лайди ходила кругами следом, а Бэббит, пригнувшись, все так же прятался за Няньди. Так они и ходили друг за другом. У меня даже голова закружилась от мелькавших перед глазами торчащих задниц, воинственно выпяченных грудей, блестящих затылков, потных лиц, неуклюжих ног… В глазах рябило, в душе царило смятение. Вопли старшей сестры, выкрики шестой, тяжелое дыхание Бэббита, двусмысленное выражение на лицах окружающих. Солдаты взирали на все это с сальными улыбочками, разинув рты, подбородки у них подрагивали. Наши козы с моей во главе самостоятельно выстроились гуськом и неторопливо потянулись домой, каждая с полным выменем. Поблескивали боками лошади и мулы. С испуганными криками кружили над головами птицы: видать, где-то тут у них гнезда с яйцами или птенцами. Вытоптанная трава. Сломанные стебли полевых цветов. Пора распутства. Наконец второй сестре удалось ухватить Лайди за халат. Та вырывалась что было сил и тянулась руками к цели – к Бэббиту, не переставая изрыгать непристойности, от которых народ аж в краску бросало. Халат порвался, обнажив плечо и часть спины. Повернувшись к старшей сестре, Чжаоди закатила ей пощечину, и та сразу замерла. В уголках рта выступила белая пена, глаза остекленели. Вторая сестра продолжала хлестать ее по лицу, с каждым разом все сильнее. Из носа Лайди потекла темная струйка крови, сначала на грудь свесилась, подобно подсолнуху, голова, а потом она рухнула всем телом.
В полном изнеможении Чжаоди опустилась на землю и долго не могла отдышаться. Потом шумное дыхание перешло в рыдания. При этом она колотила себя по коленям в такт всхлипываниям.
Лицо Сыма Ку выражало явное возбуждение. Он не сводил глаз с обнаженной спины старшей сестры, тяжело дышал и без конца вытирал ладони о штаны, словно замарал их так, что и не оттереть.
Свадебный ужин начался в свежепобеленной церкви уже в сумерки. С балки свешивалась гирлянда лампочек, и было светло как днем. В маленьком дворике перед церковью грохотал какой-то механизм, он давал таинственный электрический ток, который шел по проводам и перетекал в лампочки. Их яркий свет разгонял темноту и привлекал мотыльков. Они обжигались, налетая на лампочки, и падали замертво на головы офицеров батальона Сыма и знатных жителей Даланя. Сыма Ку, сияющий, в военной форме, поднялся со своего места во главе стола.