Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 43)

– Вот ведь ублюдок! Думаешь, легко эта лапша достается? – Она собрала горсть лапши – нет, клубок червей, – зажала мне нос и запихнула в широко раскрывшийся рот. – Жри давай, всё жри! До костей всю высосал, наказание мое!

Я с шумом извергнул всё обратно, вырвался и выбежал во двор.

Там, в черном халате, склонившись над точильным камнем, точила нож Лайди. Халат был велик ей, она ходила в нем, не снимая, все эти четыре года. Лайди дружески улыбнулась мне, но в тот же миг выражение лица у нее изменилось.

– На этот раз точно глотку ему перережу, – процедила она сквозь зубы. – Пришел его час, нож мой острее северного ветра и холодней, понять он заставит: за жизни погубленные расплачиваются своей.

Я был не в настроении и прошел мимо. Все считали, что она умом повредилась. А я думал, притворяется, только вот зачем – непонятно.

Однажды – она обитала тогда в западной пристройке – она, забравшись на жернов и свесив длинные ноги, закрытые полами черного халата, рассказала, как купалась в роскоши, когда странствовала с Ша Юэляном по Поднебесной. Каких только удивительных вещей не повидала! У нее был ящик, который умел петь, стеклышки, с которыми все далекое делалось близким. Тогда я посчитал все это бредом, но вскоре сам увидел этот ящик: его как-то принесла пятая сестра, Паньди. Эта жила у подрывников припеваючи и раздобрела, как жеребая кобыла. Она осторожно поставила эту штуковину с раскрытой, как цветок, желтой медной трубой на кан и с довольным видом позвала нас:

– Идите все сюда, кругозор расширять будем! – И, сняв красную материю, стала раскрывать секрет ящика. Сначала взялась за ручку и со скрипом крутанула. Затем таинственно усмехнулась: – Вот, послушайте: так хохочет иностранец. – Раздавшиеся из ящика звуки перепугали нас до смерти. Смех иностранца походил на стенания призраков из слышанных нами сказаний.

– Унеси сию же минуту, унеси прочь этот ящик с призраками! – замахала руками матушка.

– Ну и темная же ты, мама. Скажешь тоже – ящик с призраками! Граммофон это, – вздохнула Паньди.

С улицы через окно донесся голос Лайди:

– Игла стерлась, новую вставить надо!

– Опять ты, госпожа Ша, что-то корчишь из себя, – издевательским тоном изрекла пятая сестра.

– Эту штуковину я испортила, – презрительно бросила старшая. – Помочилась в эту твою желтую трубу. Не веришь – понюхай.

Пятая сестра нахмурилась и, сунув нос в раструб, стала принюхиваться. Но не сказала, учуяла что или нет. Я тоже сунул свой любопытный нос и вроде бы уловил что-то вроде душка тухлой рыбы, но сестра тут же оттолкнула меня.

– Лиса блудливая! – с ненавистью выпалила она. – Лучше бы тебя пристрелили. Зря я за тебя заступалась.

– Да я бы его прикончила, кабы не ты! – отвечала старшая. – Вы только гляньте на эту якобы девственницу! Титьки, как старый турнепс, дряблые, Цзяном пообсосанные.

– Предательница, сука предательская! – костерила ее Паньди, невольно прикрыв рукой отвислые груди. – Женушка вонючая пса-предателя!

– А ну катитесь отсюда! – рассвирепела матушка. – Обе катитесь, чтоб вам сдохнуть! Глаза бы мои вас не видели!

В душе у меня зародилось уважение к Лайди. Ведь помочилась-таки в эту драгоценную трубу! Насчет стеклышек, с которыми далекое делается близким, тоже, конечно, правда. Бинокль это, у каждого командира на шее болтается.

– Дурачок маленький! – приветливо окликнула меня Лайди, удобно устроившаяся на сене в ослином корыте.

– Никакой я не дурачок, нисколечки не дурачок! – защищался я.

– А по-моему, очень даже дурачок. – Она резко задрала черный халат, согнула в коленях ноги и позвала приглушенным голосом: – Глянь-ка сюда! – Луч солнца осветил ее ноги, живот и похожие на поросят груди. – Забирайся. – На ее лице играла усмешка. – Забирайся, пососи меня. Матушка кормила грудью мою дочь, а я дам тебе пососать свою. И будем в расчете.

Весь трепеща от страха, я приблизился к корыту. Она выгнулась всем телом, как карп, ухватила меня за плечи и накрыла мне голову полами своего халата. Опустилась кромешная тьма, и я, дрожа от любопытства, стал шарить в этой тьме, таинственной и завлекательной. Пахло так же, как от той граммофонной трубы.

– Сюда, сюда, – словно издалека, донесся ее голос. – Дурачок. – И она засунула мне в рот сосок. – Соси, щенок ты этакий. Нет, не нашей ты породы, не из Шангуаней, ублюдок маленький.

Во рту плавилась горьковатая грязь с ее соска. Из подмышки пахнуло так, что стало нечем дышать. Казалось, я сейчас задохнусь, но она держала меня за голову обеими руками и судорожно выгибалась всем телом, словно желая запихнуть мне в рот всю грудь целиком, огромную и твердую. Понимая, что этой пытки больше не выдержу, я взял и укусил ее за сосок. Она подскочила как ошпаренная, я выскользнул из-под черного халата и скрючился у нее в ногах, предчувствуя, что сейчас огребу тумаков. По ее впалым смуглым щекам текли слезы. Груди под черным халатом яростно вздымались и опускались, как птицы, распушившие после спаривания свое прекрасное оперение.

Мне стало очень стыдно, я протянул руку и дотронулся пальцем до ее руки. Она погладила меня по шее и тихо сказала:

– Братишка, милый, не говори никому про сегодняшнее.

Я понимающе кивнул.

– Скажу по секрету, – добавила она, – во сне мне явился муж. Сказал, что не умер, что душа его поселилась в теле какого-то мужчины, светловолосого и белолицего.

Это воспоминание молнией пронеслось у меня в голове, тем временем я уже вышел в проулок. По главной улице мчались как сумасшедшие пятеро подрывников. Их лица выражали бурную радость. Один из них, толстяк, толкнул меня на бегу:

– Малец, японские черти капитулировали! Дуй домой и скажи матери: Япония капитулировала, война Сопротивления закончилась, победа!

На улице с радостными криками прыгали солдаты, среди них, ничего не понимая, толклись местные жители. Японские черти капитулировали, Цзиньтуна отлучили от груди. Лайди дала мне свою, но молока у нее не было, только вонючая грязь на соске, как вспомнишь – ужас! С северного края проулка большими прыжками примчался Бессловесный Сунь с Птицей-Оборотнем на руках. После гибели Ша Юэляна матушка выставила его вместе со всем отделением из нашего дома, и он поселился с ними в своем собственном. Сестра тоже переехала к нему. Теперь рядом их не было, но в доме немого часто раздавались по ночам ее бесстыдные вопли и какими-то окольными путями достигали наших ушей. А сейчас он притащил ее сюда. Выставив огромный живот, она сидела у него на руках в накинутом на плечи белом халате. Похоже, он был пошит по тому же образцу, что и черный халат Лайди, разнились они лишь цветом. При мысли о халате Лайди вспомнилась ее грудь, а воспоминание о груди Лайди заставило обратить внимание на грудь третьей сестры. Из всех женщин семьи Шангуань ее груди были самые классные: прелестные и живые, чуть задранные вверх мордочкой ежика. Так что же, раз у нее груди высший сорт, значит, у Лайди не высший? Ответить на этот вопрос прямо я не могу. Потому что, едва лишь начав что-то осознавать в окружающей действительности, понял: красивыми могут быть самые разные груди; назвать какие-то уродливыми язык не поворачивается, а сказать, что эти вот красивые, получается запросто. Встречаются же и ежики красивые, бывают и красивые поросята. Поставив сестру на землю, немой замычал свое «а-а, а-а-о» и дружелюбно помахал у меня перед носом кулачищами размером с лошадиную подкову. Я понял, что это мычание следует понимать как «Японские черти капитулировали». А он припустил дальше по улице, словно дикий буйвол.

Птица-Оборотень разглядывала меня, склонив голову набок. Ее ужасающих размеров живот напоминал разжиревшего паука.

– Ты горлица или гусь? – спросила она своим щебечущим голосом, хотя трудно сказать, был ли этот вопрос адресован мне. – Улетела моя птичка, улетела! – На ее лице отразилась паника.

Я указал в сторону улицы, она вытянула вперед руки, что-то чирикнула и побежала туда, топая босыми ногами. Бежала она очень быстро, и я диву давался: неужели этот огромный живот не мешает? А не будь у нее живота, пожалуй, и взлетела бы. То, что беременные бегают медленнее, представление ложное. На самом деле, когда мчится стая волков, совсем не обязательно, что беременные волчицы отстают; и среди стаи летящих птиц непременно есть самки с оплодотворенными яйцами. Вот и Птица-Оборотень добежала до собравшихся на улице этаким мощным страусом.

К воротам дома спешила и пятая сестра. У нее тоже выпячивался большой живот, а серая гимнастерка на груди промокла от пота. Бежала она совсем не так ловко, как третья. Та на бегу размахивала руками, будто крыльями, а пятая сестра поддерживала живот обеими руками и пыхтела, как кобыла, тянущая повозку в гору. Самая высокая из сестер Шангуань, Паньди отличалась еще и самой пышной фигурой. Груди у нее, разбойные и лихие, постукивали, когда сталкивались, словно были наполнены газом.

Ночь была темная, хоть глаз выколи, и старшая сестра в своем черном халате, спрятав лицо под черной вуалью, пробралась через сточную канаву в усадьбу Сыма. Ориентируясь на кислый запах пота, она подобралась к ярко освещенной комнате. Плитки двора поросли зеленоватым мхом, идти было скользко. Сердце, готовое выскочить, бешено колотилось в горле. В руке она судорожно сжимала нож, во рту стоял металлический привкус. Сестра приникла к щели в створчатой двери, и открывшаяся перед ней картина ужаснула ее и потрясла. Колеблющийся свет большой оплывшей свечи отбрасывал пляшущие тени; на зеленых плитках пола валялась беспорядочно разбросанная серая форма, чей-то грубый носок повис на краю палевого унитаза. На худом смуглом теле Цзян Лижэня в чем мать родила распласталась Паньди. Лайди влетела в комнату, но тут же застыла перед бесстыдно выставленными ягодицами младшей сестры; в ложбинке на копчике поблескивали капельки пота. Ненавистный Цзян Лижэнь, которого Лайди вознамерилась прикончить, был надежно защищен.