Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 42)
– А что, комиссар на бобовый суп нас сюда привел? – презрительно фыркнула Лайди.
– А почему бы и не съесть? – оживилась матушка. – Давай, старина Чжан, – узнала она повара, – налей-ка мне и всем девочкам.
– Мама, а если он отравлен?! – всполошилась Лайди.
– А у госпожи Ша богатое воображение! – расхохотался комиссар. – Он зачерпнул из бидона и, высоко подняв черпак, медленно вылил содержимое обратно, чтобы продемонстрировать суп на цвет и дать почувствовать его аромат. Потом снова отложил черпак: – Мы сыпанули туда пакет мышьяка и два пакета крысиного яда. После первой же ложки через пять шагов вам будет плохо с сердцем, через шесть вы свалитесь, а через семь будете истекать кровью. Есть смельчаки отведать?
Вперед вышла матушка. Она взяла чашку, протерла ее рукавом от пыли, налила супа и подала старшей сестре. Та отказалась.
– Тогда я, – сказала матушка. Она подула на суп, сделала первый глоток, а потом приложилась еще несколько раз. После этого наполнила еще три чашки и протянула шестой и восьмой сестрам и наследнику Сыма.
– Нам, нам теперь плесни! – загалдели пленные. – По три чашки слопаем, отравленный или нет.
Молодые бойцы раздавали чашки, пожилые орудовали черпаками, наполняя их одну за другой. Бойцы с автоматами расступились и теперь стояли боком к нам. Было видно, что они не сводят глаз с пленных. Те выстроились в очередь, одной рукой поддерживая штаны, а другой готовясь принять свою порцию, причем со всей осторожностью, чтобы не обжечься. Один за другим они неторопливо возвращались в свой угол, садились на корточки и, держа чашку уже двумя руками, начинали есть, дуя на горячий суп перед каждым глотком. Так они и ели этим проверенным способом – дуя и прихлебывая маленькими глотками: иначе можно обжечь и рот, и внутренности. У барчука Сыма такого опыта не было, он сделал большой глоток и уже не мог ни выплюнуть горяченный суп, ни проглотить. В результате весь рот у него побелел от ожога.
– Второй дядюшка… – тихо проговорил один из пленных, протянув руку за чашкой с супом. Пожилой боец с черпаком поднял голову и уставился на молодого парня. – Не узнаете, второй дядюшка? Это же я, Сяо Чан…
Пожилой замахнулся и огрел Сяо Чана черпаком по руке.
– Какой я тебе дядюшка! – загремел он. – Обознался, милок, такого племянничка, чтобы обрядился в зеленую шкуру предателя, у меня быть не может!
Ойкнув, Сяо Чан уронил чашку с супом себе на ноги и взвыл от боли. Он нагнулся, чтобы потереть обожженное место, и брюки тут же съехали до колен, открыв на обозрение грязные, заношенные трусы. Ойкнув еще раз, он уже двумя руками подхватил спущенные брюки, и, когда выпрямился, в глазах у него блеснули слезы.
– Где твоя дисциплина, старина Чжан! – рассердился комиссар. – Кто тебе позволил руки распускать? Доложи по команде – трое суток ареста!
– Этот тип дядюшкой меня назвал… – пролепетал Чжан.
– Сдается мне, ты и впрямь его второй дядюшка, – заключил комиссар. – Чего тут скрывать? Будет выполнять, что ему говорят, – примем в отряд. Сильно обжегся, приятель? Погоди чуток, придет санинструктор, помажет меркурохромом. Суп он пролил, так что налей-ка ему еще чашку и бобов добавь.
Злополучный племянник, прихрамывая, двинулся в угол с самой густой порцией, а на его место встал следующий.
Церковь наполнилась чавканьем и хлюпаньем. Бойцы на раздаче на какое-то время остались без дела. Один из молодых стоял, облизывая губы, второй не спускал глаз с меня. Один из пожилых скреб черпаком дно бидона, другой достал трубку и кисет, собираясь закурить. Матушка приставила чашку к моим губам, но я с отвращением отпихнул ее грубый край: мой рот был приспособлен лишь к соску – и ни к чему другому.
Старшая сестра хмыкнула, а когда комиссар взглянул на нее, на лице ее было написано презрение.
– А что, съем-ка чашку и я, – проговорила она.
– Конечно, хорошее дело, – поддержал комиссар. – Глянь на себя, скоро совсем как засохший баклажан будешь. Старина Чжан, быстро налей чашку госпоже Ша. Да погуще.
– Мне бы пожиже, – сказала сестра.
– Пожиже, – поправился комиссар.
– И вправду сахару положили, – подтвердила сестра, отхлебнув глоток. – Поешь и ты, комиссар, а то столько уже наговорил, что, наверное, горло пересохло.
Тот ущипнул себя за шею:
– И впрямь пересохло. Давай, старина Чжан, плесни и мне чашку. И тоже пожиже.
Прихлебывая суп, комиссар разговорился с сестрой о зеленых бобах – сколько их разных видов. Рассказал, что в его родных местах выращивают песочные бобы – они развариваются сразу, как только закипает вода. Здешние совсем другое дело: их надо варить не меньше двух часов. От зеленых бобов они перешли к обсуждению соевых. Ну просто два знатока бобовых культур. После бобов комиссар хотел было перейти на разновидности арахиса, но сестра бесцеремонно шмякнула чашку на пол:
– Послушай, Цзян, что за ловушку ты готовишь?
– Вы слишком впечатлительны, госпожа Ша, – усмехнулся Цзян. – Пойдемте, командир бригады небось заждался.
– И где же он? – с издевкой спросила сестра.
– Ну конечно там же, в незабвенном месте.
У ворот нашего дома часовых было еще больше, чем у входа в церковь. Вход в восточную пристройку охраняла еще одна группа часовых под началом Бессловесного Суня. Он сидел на бревне, поигрывая своим бирманским мечом. На ветвях персикового дерева устроилась Птица-Оборотень. Она болтала ногами и грызла зажатый в руке огурец.
– Что ж, ступайте, – сказал Цзян. – И постарайтесь уговорить его. Будем надеяться, он выйдет из тьмы к свету.
Сестра вошла внутрь, и оттуда донесся ее пронзительный визг.
Мы вбежали следом за ней и увидели Ша Юэляна. Он висел на балке в шерстяном френче зеленого цвета и в начищенных до блеска кожаных сапогах. Я запомнил его как человека небольшого роста, но там, на балке, он казался невероятно высоким.
Спустившись с кана и еще не продрав как следует глаза, я ринулся к матушкиной груди. Бесцеремонно добрался до нее, вцепился обеими руками в пампушку ее основания, открыл рот и поймал сосок. Во рту разлилось жжение, на глаза навернулись слезы. Обиженный, не веря в то, что произошло, я выплюнул сосок и поднял взгляд на матушку. С виноватой улыбкой она потрепала меня по голове:
– Тебе семь лет, Цзиньтун, ты уже взрослый мужчина, сколько можно сосать грудь!
Матушкины слова еще висели в воздухе, а до Цзиньтуна донесся звонкий, как колокольчик, милый смех восьмой сестренки. Взор застлала черная пелена, и Цзиньтун рухнул навзничь. В полных отчаяния глазах намазанные перцем груди взмывали ввысь красноглазыми голубками. Чем только матушка не мазалась, чтобы отлучить меня от груди, – и соком сырого имбиря, и толченым чесноком, и водой с запахом тухлой рыбы, и даже вонючим куриным пометом. На этот раз она взяла перечное масло. Все прежние попытки терпели провал, потому что Цзиньтун падал на пол и притворялся мертвым. Вот и теперь я лежал на полу и ждал, когда матушка, как и раньше, пойдет отмывать грудь. Четко вспомнился приснившийся ночью кошмар: матушка отрезает одну грудь и бросает на пол со словами «Соси, это тебе!». Откуда ни возьмись выскакивает черная кошка, хватает грудь и убегает.
Матушка подняла меня и усадила за стол. Лицо у нее было очень строгое.
– Можешь говорить что угодно, но от груди я тебя отучу! – твердо заявила она. – Или ты решил всю меня высосать, чтобы я в сухую щепку превратилась, а, Цзиньтун?
Сидевшие за столом и уплетавшие лапшу барчук Сыма, Ша Цзаохуа и восьмая сестренка Юйнюй обратили на меня полные презрения взгляды. Издала холодный смешок и сидевшая на груде золы у печки Шангуань Люй. Тело ее иссохло, и кожа отваливалась пластами, как рисовая бумага. Барчук Сыма высоко поднял палочками подрагивающий червячок лапши и покачал у меня перед лицом. Потом этот червяк скользнул ему в рот. Какая гадость!
Матушка поставила на стол чашку дымящейся лапши и вручила мне палочки:
– На, ешь. Попробуй, какую лапшу приготовила твоя шестая сестра.
Шестая сестра в это время кормила у печки Шангуань Люй. Она повернулась и смерила меня враждебным взглядом:
– Такой большой, а все титьку сосет. Ну куда это годится!
Тут я возьми да и шваркни в нее всю эту лапшу. Сестра вскочила, вся в белых червячках, и возмущенно закричала:
– Мама, ты совсем его распустила!
Матушка отвесила мне подзатыльник.
Я бросился к шестой сестре и обеими руками вцепился аккурат ей в грудки. Слышно было, как они запищали, будто цыплята, которых цапнула за крылья крыса. Сестра аж согнулась от боли, но я хватки не ослаблял.
– Мама, мамочка! – верещала она, и ее вытянутое лицо пожелтело. – Ну смотри, что он вытворяет…
– Гаденыш! Гаденыш маленький! – воскликнула матушка, и ее гнев обрушился на мою бедную голову.
Я упал и потерял сознание.
Когда я пришел в себя, голова раскалывалась от боли. Барчук Сыма как ни в чем не бывало продолжал забавляться с лапшой, поднимая ее вверх, перед тем как съесть.
Из-за края чашки на меня глянула Ша Цзаохуа. Вся мордочка у нее была в прилипшей лапше. Глянула робко, но дала почувствовать, что преисполнена уважения ко мне. Шестая сестра, сидя на порожке, всхлипывала. У нее болела грудь. Шангуань Люй буравила меня недобрым взглядом. Матушка с искаженным от возмущения лицом смотрела на разбросанную по полу лапшу.