Мию Логинова – Ведьмина Ласка (страница 29)

— Ну говори, раз хотела. Вот он я.

Стоило, видать, облегчить девке жизнь и что-то самому сказать. Только вот мне нечего. В правде я, как выяснилось, не по доброй воле ограничен, а врать устал уже, как батрак после посевной.

— Плохо мы расстались… Я думала и… — рваные мысли отчего-то раздражали. — Ты всерьёз тогда говорил, что нравлюсь тебе и потому куклу украл? Честно?

— Нечестно, — отвернувшись, чтоб не глядеть на неё, тоже принялся рассматривать кроны вениками подметавшие небесную темень. — Нравишься, да. Но куклу украл не потому. Бесит она меня, кукла твоя. Больно разговорчивая.

— Ой, а сам святой! — так и знал, что подслушивает, гадина тряпичная. Потому о ней и заговорил, чтоб проверить. Вынырнув из укрытия, она спрыгнула на две ступеньки ниже, чтоб видеть и меня, и Василису разом. — Не верь ему, Вася! Одни беды от него! Вот если б не он и не тронул тебя никто сегодня!

— Если б не он, Бог знает кто б меня сегодня тронул и сколько раз, — вдруг зло обернула Васька. Столько было в её голосе силы и решимости, я аж удивился, что кроткая Василиса и вдруг так может любимицу свою драгоценную отчитывать.

— А ты б, коли не он, не пошла б никуда. Сидела бы дома под присмотром, — ничуть не смутившись отповеди, кукла подбоченилась, как сварливая бабка.

Василиса молчала. Ответить на правду было нечего. Видать, в самом деле, в "Кости" пошла только, чтоб меня найти.

— Видишь? Разговорчивая до желания распотрошить до набивки! — Кивнул в сторону куклы. Редко кто меня так бесил, как эта. Я ей до сих пор помню, что пыталась на меня все грехи повесить, а я, как оказывается, не самый виноватый.

— А за тобой похлеще грешок. Всё молчишь. Вот и сказал бы правду. Боишься, да? Знаешь, что отправит тебя лесом на веки вечные. Правда-то несладкая! — кукла закачала головой. Милое личико искривилось и стало страшным, некрасивым и жутко злым. Такой детей пугать разве что. — Ну, что молчишь?

И знает же, гадина, что не могу сказать! А специально провоцирует на глазах у Васьки, чтоб ещё хуже меня сделать чем есть.

— За что ты меня ненавидишь так?! — зло отбросив пакет, холодивший до онемения пальцы, я поднялся. Хотелось пнуть эту мелкую пакость, но сдержался. — Знаешь же, что не я виноват! Чего ковыряешь тогда? Иди и ковыряй виновных!

— Иди… легко тебе сказать. Я как сотню шагов от Васи отойду, сразу игрушка бездушная и безмолвная.

— Это разве повод чужую вину на мою душу вешать?!

— Тьфу ты Боги, какая… где там душа-то!

— ПРЕКРАТИТЕ, ОБА! — вдруг заорала Василиса. Так заорала, что трава легла у калитки, изба заохала, а лампочки погасли все. — Не мешаю вам пререкаться? — Будто не заметив, как поменялось всё кругом, Васька переводила злой, грозовой взгляд с меня на куклу свою. — Что вы все тут из меня дурочку делаете?! Есть что сказать, так говорите открыто, а нет, так выметайтесь! Достали своими секретами шушукаться.

Из дверей выпорхнул ворон, сел на плечо Василисы, пару раз каркнул, а потом…

— Давно пора гнать их взашей.

Я аж чуть через деревянные перила не грохнулся с перепугу. Эта тварюга пернатая ещё и говорит?!

— Яким? Ты говоришь? — Ваську, видать, такой поворот тоже удивил. — И Вассисуарий тоже? — толстенный Яговский кот тоже вышел из избы, сел рядом с Василисой и ткнулся ей в бедро лбом. Молча.

— Не может пока ещё, — просто пел ворон голосом столетнего старика.

— Что за зверинец у тебя! — всё это походило на дурную комедию, несмешную, бесячую. Кукла, вечно сующая свой нос в чужие дела, говорящая ворона, разумный кот… Слишком много на одного.

— Так, что ты там против Яна имеешь? — теперь уже будто меня нету рядом, строго спросила Васька у куклы.

— Это он Ирку извёл!

— Знаешь же, что не я!

— А коли не оттолкнул бы, так и не пошла б она к реке и не утопла б!

Васька замотала головой, аж ворон спрыгнул с её плеча, испугавшись, видать, что зашибёт.

— Я в чём виноват? Что чужой приплод растить не стал?!

— А ты откуда знал, что не твой? — не унималась кукла. А я всё сильней и сильней злился. Знает, небось, что не мой! А всё врёт.

— Теперь знаю!

— Так-то теперь. Ненавижу тебя за то, что не пожалел девочку мою! Жила бы сейчас, радовалась, а ты… Тварь ты бездушная! — лицо куклы стало ещё злее. Страшное, хоть отворачивайся.

— Да ну всё ваше семейство! Душу мне вытрепали! — Я перепрыгнул через перила, опершись одною рукой о потёртый брус. Нечего было приходить, вернусь в "Кости", авось к утру добреду.

Предательская дрожь прошла по телу ещё до того, как ноги коснулись земли.

— А где Ян? — растерянный голос Василисы донёсся откуда-то сверху. Носа коснулась щекочущая трава.

Ну вот. Снова.

Не излечился, значит.

— Порталом, что ли ушёл? Как Горыныч? Он тоже из наших, да?

— Ушёл и слава Богам, — буркнула кукла, но Васька поймала её за длинную, потрёпанную ткань ручонки.

— А теперь, раз ты одна осталась из вас двоих, ты мне всё нормально расскажешь. И про вину Янову, и про тётку, и про вражду вашу. Ну?

Глава 27

Василиса

— А что я… — замялась кукла. — Всё сказала как есть.

— Как бы не так, — дёрнув её на себя, усадила на колени, как много раз делала в детстве, когда делилась секретами, бедами и горестями. — Ну что с тобой? Я же с детства тебя знаю, ну. Ты не такая, — потянулась пальцами, разглаживая хмурое, страшное сейчас личико. — Что там за история с Яном и тёткой моей?

— Любились они, — буркнула куколка.

— С ним ли только? — прищурилась, заметив, как тряпичная моя подружка, уже была готова отвечать без промедлений. — Ты хорошо подумай только, прежде, чем отвечать. Я верю тебе, но если узнаю, когда-либо, что врала…

— Не только, — совсем по-человечьи вздохнула она. — Ведьмы… они разные бывают.

— Любвеобильные, хочешь сказать?

— Тебе о таком думать рано! — сразу насупилась она.

— Да куда уж мне, в самом-то деле, в двадцать три года! — хмыкнув, провела по её волосам ладонью, приглаживая растрёпанные пухлые нитки.

— Ты навсегда будешь для меня малышкой, как и Иринка. Всё её огородить от бед хотелось, всё соломку подстелить. А оно вон как…

— Давай вернёмся к главному, — мягко напомнила я. — Что там с Яном?

— Ну, был он, один из нескольких. Претендент на руку, сердце и тело. Пошла она к нему, как уже не сама была, а он не принял.

— С чужим ребёнком-то? — нахмурилась я. — Так и сказала, что не твой, но прими нас?

— Ну, я уж свечку не держала… при разговоре не присутствовала. — Кукла поджала губы, молча таращась в ответ, но видя, что я отступать не собираюсь, глубоко вздохнула, будто собираясь с силами. — Тётя твоя… Своенравная, свободолюбивая была, и красота её такой же дикой была, не пленённая, как разнотравье полей навьих, что танцуют с ветром. Губы её горели маковым цветом, слаще их, говаривали, ни одной ягоды на свете нет, а глаза, сочнее небес майских, яркие и ядовитые. Никто не мог устоять перед ней, и Емелька твой не смог. Но, так и быть, признаю, не было в ней верности. А любовь была, к тому, о ком мало кто знает.

Ревность, тонкой змейкой оплела шею, сдавливая горло. В самом-то деле, ну уж к мёртвой ревновать… Чтобы успокоить себя, стала медленно водить пальцами по тряпичному тельцу. Странное дело, пока она рассказывала, от моих рук, тусклым светом обволакивая стянутое перемычками пухлое тельце, исходила сила. Черты лица куколки распрямились, искусственные волоски, ложась волос к волосу, формировались в ровные, тугие косы, а потрёпанные, грязные ручки — вновь крепли шитыми ровными стежками.

— И кто же? — не выдержав молчания, поторопила я. — Любовная — любовь теткина, кто он?.

— Он… — кукла замялась, как будто выбирая слова, — он был навьим. Могущественный житель леса, многие его обходят стороной даже сейчас.

— Почему она решилась на эту связь? Чувства всё?

Кукла снова вздохнула. — Иринка искала силу. Всё ей мало было, а после каждого свидания, после каждой ночи она без метлы могла летать, вершить ведовство великого порядка. Единственным условием их связи было — никаких детей. Иринка согласилась, но всё равно понесла. Она думала, что соврав об отцовстве, сможет изменить судьбу. И свою и ребёночка.

— Ну, а за что ты на Яна злишься-то? Раз тётка знала, понимала и сознательно пошла на все риски?

— А вот если бы он добровольно дитя принял, да обряд свадебный совершил, кровный папашка никогда бы приплод не смог отыскать. Всё что скрыто брачными клятвами и в браке рождено под защитой богов. В том его и вина, что не спас Иринку мою.

— Это… очень жестоко, знаешь? Говорить и судить так. Без вины виноватый, выходит?

— Принял бы, семьёй обзавёлся, да и своё проклятие может быть не словил, — мрачно, зловеще даже ответила куколка, её маленькие глазки сверкнули раздражением.

— Проклятие? — встрепенулась я. — Что ещё за проклятие?

Кукла открыла и закрыла рот, словно выброшенная на берег рыба.