Мия Вейн – Резонанс Тьмы и Света (страница 2)
Бабушка застыла. На секунду ее лицо стало удивительно строгим, почти испуганным, словно черное крошечное создание за пазухой напомнило ей о чем-то давно забытом.
— Это... сфинксы, — пробормотала я, виновато сжав котенка. — Он лез прямо под колеса машины на Университетской. Я не могла его там оставить.
Строгость в глазах бабушки мгновенно сменилась мягкостью. Она с тяжелым вздохом качнула головой, но в ее взгляде мелькнула затаенная грусть.
— Черный, как сама питерская ночь... — тихо шепнула она, гладя малыша по мокрой головке кончиком пальца. — Ладно, заходи скорее. Налей в блюдечко теплого молока, обсуши его. А потом марш в ванную, а то заболеешь прямо перед днем рождения.
Спустя час котенок, отмытый и накормленный молоком с кусочком отварной курицы, свернулся калачиком на моем кресле и сладко замурчал. Я назвала его Угольком.
Сама я сидела на подоконнике в своей комнате, закутавшись в пушистый плед и сжимая в руках кружку с горячим чаем. Но даже теплая комната и мерное мурлыканье не могли прогнать леденящий запах грозы, который, казалось, въелся в мои волосы и одежду.
И этот
Я закрывала глаза — и снова видела их. Две золотистые, палящие точки в непроницаемой тени между каменными сфинксами. Звериные, насмешливые, пугающие до лихорадки. Кем был этот человек? Как он успел выхватить меня из-под колес за долю секунды? И почему воздух вокруг него трещал, словно перед грозой? Или мне вообще это все…
Не выдержав нахлынувшего чувства тревоги, я вскочила с подоконника и подошла к мольберту.
Взяв из коробки самый мягкий угольный карандаш, я прикрепила к планшету плотный лист бумаги. Пальцы двигались сами собой, повинуясь какому-то невидимому импульсу. Быстрые, размашистые штрихи лезли на бумагу: сначала силуэт длинного плаща, развевающегося вопреки тишине воздуха, затем глубокий капюшон, скрадывающий черты лица...
Но главное — глаза.
Я растирала уголь подушечками пальцев, пытаясь передать этот гипнотический, смертоносный свет. Добавила немного сухой сангины и желтой пастели, чтобы заставить их гореть на сером фоне. Постепенно с листа на меня взглянул
От получившегося рисунка по коже пробежал мороз. С портрета веяло такой чистой, первобытной опасностью, что у меня перехватило дыхание.
Настенные старинные часы с кукушкой в коридоре начали размеренно и гулко бить.
Я вздрогнула и бросила взгляд на циферблат. Двенадцать ночи.
Двадцать третье сентября. Мне исполнилось восемнадцать.
И в ту же секунду, когда отзвенел последний, двенадцатый удар, город за окном будто вымер. Шум проезжающих вдалеке машин мгновенно смолк. Ветер прекратил раскачивать деревья. За окном повисла абсолютно мертвая, противоестественная тишина.
Уголек на кресле резко подорвался, шипя и выгнув спину дугой. Его шерсть встала дыбом, а глаза уставились на окно.
Свет настольной лампы неожиданно изменил цвет — из теплого желтого он стал призрачно-фиолетовым и вытянулся струной. Воздух в комнате резко охладился, да так, что из рта вырвался клуб белого пара.
— Что за... — шепнула я, отступая от мольберта.
Внезапно стекла в раме задрожали. На мокром от дождя стекле с обратной стороны, прямо из тумана, начали проступать светящиеся золотистые символы. Они сплетались в странные узоры, вспыхивая и тая, как раскаленные угли.
А в воздухе прямо посреди комнаты густо пахнуло грозой, горной полынью и жженой бумагой.
Из щели под дверью выскользнула тонкая струйка золотистого дыма, и прямо на мой рабочий стол, мягко шурша, опустился толстый свиток из темного, похожего на кожу пергамента, скрепленный тяжелой сургучной печатью с изображением переплетенных змей и зоркого соколиного глаза.
Сердце заколотилось в ребра с такой силой, что стало больно.
Я сделала осторожный шаг к столу, но не успела протянуть руку к свитку — дверь в мою комнату тихо отворилась.
На пороге стояла бабушка. В руках она держала небольшую деревянную шкатулку, украшенную резным орнаментом. Но ее лицо... На нем не было привычной мягкой улыбки. Она смотрела на свиток на моем столе, и в ее аквамариновых глазах — точно таких же, как у меня, — застыл тихий, неизбежный ужас.
Слова бабушки потонули в густой, застывшей тишине комнаты.
Я переводила растерянный взгляд с плотного кожаного пергамента на столе — с его змеиным оттиском и зорким соколиным глазом — на бабушку. Она казалась постаревшей сразу на десяток лет: бледная, с дрожащими губами, крепко прижимающая к груди резную шкатулку.
— Бабуль... о чем ты? Кто —
Уголек на кресле прекратил шипеть, но продолжал настороженно следить за струящимся вдоль пола фиолетовым светом от лампы.
Бабушка глубоко вздохнула, шагнула в комнату и плотно прикрыла за собой дверь. Взгляд ее зацепился за мольберт, с которого в темноту смотрели золотистые, нарисованные пастелью глаза. Она замерла на полушаге, с удивлением нахмурившись:
— Кто это, Айрин?
— Я не знаю... — честно призналась я, ощущая, как горло сжимает спазм тревоги. — Этот человек спас меня сегодня у набережной. Выдернул прямо из-под колес машины... У него были невероятные, будто светящиеся глаза. И воздух вокруг него трещал, как перед грозой. Или мне вообще это всё... показалось?
Бабушка медленно качнула головой, не узнавая силуэт на рисунке, но тревога в ее глазах лишь усилилась. Она подошла к столу, стараясь не касаться пергамента, и поставила рядом с ним свою деревянную шкатулку.
— Времени мало, — тихо произнесла она, глядя мне прямо в глаза. — Я надеялась, что смогу уберечь тебя, спрятать здесь, в этом сыром городе, среди людей... Но кровь не обмануть. В день твоего восемнадцатилетия защитный барьер, который твои родители и я держали с самого твоего рождения, должен был пасть. И он пал.
Она прикоснулась мозолистой ладонью к деревянной крышке шкатулки. Раздался легкий щелчок, и замок открылся сам собой.
— Твои родители не погибли в автокатастрофе, как я говорила тебе с детства, — произнесла бабушка, и каждое ее слово падало как тяжелый камень. — Они были из другого мира — Этерии. Из древнего, величественного и очень опасного места, где магия — это сила, определяющая судьбы. Твоя мать была талантливым архитектором заклинаний, а отец служил в Высшем Совете. Когда началась междоусобица и власть пытались захватить Тёмные кланы, они успели переправить тебя через границу миров ко мне.
У меня перехватило дыхание. Мир вокруг качнулся.
— Другой мир?.. Этерия? Бабушка, это звучит как безумие!
— Взгляни на окно, Айрин! — В ее голосе впервые прорезались стальные, глубокие интонации. — Разве это безумие? Тот, кто спасал тебя сегодня на набережной, явно использовал магическое смещение. А этот свиток... герб на нем принадлежит единственному месту, где тебе смогут дать настоящую защиту и научить управлять своей силой.— Если ты знала всё это время… почему молчала? — Мой голос дрожал, пока я смотрела на мерцающий конверт.
Бабушка сидела в кресле, поджав губы. Ее руки, исчерченные венами, судорожно сжимали старый серебряный перстень с помутневшим камнем.
— Потому что я надеялась, что заслон выдержит, или ситуация изменится, Айрин, — тихо ответила она, глядя за окно, где по Петербургу моросил мелкий дождь. — Твои родители... Они пошли на ужасную жертву. Чтобы спасти тебя и закрыть проход, запечатали Разлом с
— Тогда почему письмо здесь? Почему портал откроется снова?
— Похоже, защитный контур был привязан к твоему совершеннолетию и к крови твоих родителей, — бабушка тяжело вздохнула. — В Этерии печати начали рушиться. Тот, кто отправил письмо, смог «пробить» истончившуюся грань. Мой отец был магом, Айрин, а мать — обычнейшей женщиной. В мои времена такие семьи не были редкостью, пока Совет не перекрыл границы. Моих сил хватило только на то, чтобы скрывать твой запах с помощью этого перстня. Но против магии твоего восемнадцатилетия и запечатанной силы твоей матери мой артефакт — просто безделушка.
Она указала на тяжелую сургучную печать:
— Это печать Военно-магической Академии Валорис. Вскрой его. Теперь только ты имеешь право прочесть то, что там написано.
Дрожащими пальцами я шагнула к столу. Запах озона и полыни от пергамента стал почти осязаемым. Как только подушечка моего пальца коснулась холодного сургуча, печать вспыхнула ярким бирюзовым светом и с тихим треском рассыпалась в золотую пыль.
Пергамент сам собой развернулся. На нем, вспыхивая серебряными строками, проступили изящные каллиграфические буквы: