Митрополит Иларион – Тайна Богоматери. Истоки и история почитания Приснодевы Марии в первом тысячелетии (страница 96)

Первое Слово на Успение было произнесено в «досточтимом храме (τέμενος) Богоматери», как явствует из его начальных строк[1141]. Оно открывается размышлением о смерти как последствии грехопадения первых людей и об искупительном подвиге Сына Божия, целью которого было освобождение человечества от смерти:

Людям однажды навсегда было определено умереть, и это обстоятельство было совершенно неизбежно для рода человеческого; и именно, за преслушание надлежало естеству человеческому принять свыше от Творца это определение. По сей причине, конечно, и Господь также однажды умер, дабы чрез эту одну смерть избавить всех нас от невыносимого рабства смерти… «Что же, — возразят, быть может, некоторые, — неужели мы теперь не будем умирать этой смертью?» Да, будем, однако не так, как прежде, когда люди, безусловно, находились во власти смерти. А если это так, то смерть не может быть уже названа в собственном смысле смертью… Истинная смерть — та, когда однажды умершим нам не будет дозволено возвращение к жизни. Мы же, если и умрем, то, по возобновлении жизни после смерти, будем наслаждаться лучшей жизнью, поскольку всем известно, что смерть

есть успение и возвращение ко второй жизни[1142].

Успение Пресвятой Богородицы. Миниатюра. XII в. Менологий и Четвероевангелие. Британская библиотека, Лондон

Упомянув о посмертной участи праведников и грешников, а также о сошествии Христа во ад и Его победе над адом, проповедник переходит к главной теме Слова: Успению Богородицы. Ее кончина сравнивается со сном Адама в то время, когда Господь извлекал из него ребро, чтобы создать Еву:

Относительно таинственного и преславного Успения Пресвятой Приснодевы должно признать, как было и на самом деле, что к Ней пошла навстречу естественная смерть, впрочем, не та, которая покорила и удерживала нас, как бы

в темнице. Нет, но Приснодева испытала сон такой, каков, так сказать, был тот первый сон, которым уснул первый человек при изъятии ребра для восполнения рода человеческого. Таким же, конечно, образом и Она, естественно уснувшая, вкусила смерть лишь для того, чтобы исполнить закон природы, но, разумеется, не оставалась во власти смерти Та, Которую все промыслительное Провидение сделало крепкой; а еще для того, чтобы сделать известным тот способ, каким Она изменилась из тления в нетление… Восхваляемая ныне, как человек, исполнила один и тот же с нами естественный закон, хотя, конечно, более сверхъестественным образом[1143].

В уста Богородицы Андрей Критский вкладывает пространную речь, в которой Она сначала повествует о сверхъестественном рождении от Нее Христа, а затем рассказывает о том, как выглядит пещера, в которой Она была погребена:

«…Для тех, которые рассматривают божественные действия как некий открытый образ, да предстанут живые и говорящие свойства Моего переселения. И, прежде всего, конечно, иссеченная в скале гробница, которая доселе невредима и безмолвным гласом указывает на Мое переселение. Вернейшими свидетелями того, что Я лежала телом, служат те впадины, которые в скале представляют отображения, свойственные священным членам; далее, этот стремительный Кедрон, которым со всех сторон омываются места, где — гробница, ясным, как бы трубным, гласом возвещает чудеса; также долина Иосафатова, где началась спасительная страсть Того, Кто свободен от страстей… Итак, кто не верует, тот пусть посмотрит и лично познает силу сказанного; а кто верует, пусть душою уразумеет то, чего нельзя видеть, и пусть удивляется достойному чуда»[1144].

Этот рассказ основан на знании географии Палестины и места, с которым церковное Предание связывает погребение Богородицы. Сам Андрей долгие годы прожил в Палестине: согласно его житию, в 15-летнем возрасте он поступил в Святогробское братство при храме Воскресения в Иерусалиме, где был пострижен в монашество, посвящен в чтеца, а затем назначен нотарием и экономом[1145]. Поэтому география мест, связанных с жизнью и смертью Богородицы, ему прекрасно известна, и он делится этими сведениями со своими слушателями.

Далее он считает нужным поставить вопрос о том, почему в Евангелиях ничего не говорится об Успении Богоматери. Он указывает две возможные причины. Первая: это событие произошло после того, как были написаны Евангелия. Вторая: «те времена не позволяли изъяснить этот предмет, ибо и не подобало, чтобы на заре написания первого Евангелия теми, кто распространял его устно, оно было взято тотчас для изъяснения, поскольку тема Успения, очевидно, была такого рода, что нуждалась в особенном изучении и исследовании, какое было невозможно в тех обстоятельствах»[1146].

Последнее объяснение представляет несомненный интерес. Фактически проповедник говорит о том, как на раннем этапе бытия Церкви создавались и циркулировали Евангелия. Ему известно, что они первоначально распространялись в устной форме и лишь впоследствии были изложены письменно. И он считает, что на том этапе говорить об Успении Богородицы было рано, потому что тема эта требовала особого исследования.

В то же время Андрей подчеркивает, что событие Успения нашло отражение в письменных источниках. И подробно цитирует то место из трактата «О божественных именах», где автор, выдающий себя за Дионисия Ареопагита, рассказывает об Успении Богоматери. Во времена Андрея Критского никто не сомневался в том, что автором этого сочинения был современник апостолов, ученик апостола Павла Дионисий Ареопагит, а потому на этот источник ссылались как авторитетный и принадлежащий к апостольскому веку.

Как мы помним, в трактате речь шла о том, что «многие из святых наших братий пришли к созерцанию тела, живоносного и богоприемного»[1147]. Не сказано, чье именно тело имеется в виду. Однако уже комментатор VI или VII века в своей схолии на это место предположил, что речь идет о теле Богородицы[1148]. Андрей Критский высказывает это уже не как предположение: «Под „живоносным“ понимается не другое какое-либо тело, а именно принявшее Бога и девственное селение, принятую из которого плоть, обожествив, Сверхсущностный воистину воплотился»[1149].

Апостолы у гроба Богоматери. Фрагмент мозаики «Успение Пресвятой Богородицы». 1296 г. Церковь Санта-Мария-Маджоре, Рим

При погребении Богородицы, как считает преподобный Андрей, присутствовали не только двенадцать апостолов, но и апостолы от семидесяти[1150]. Однако само погребение он подробно не описывает, известные нам по «Сказанию об Успении» детали либо вообще отсутствуют, либо присутствуют лишь намеками. Например, об апостолах и их сподвижниках говорится: «Не должно казаться удивительным то, что Дух Святой, Который некогда взял Илию и вознес огненную колесницу на небо, внезапно чрез облако соединил и их в духе: для Бога все весьма легко…»[1151] Но подробного описания того, как апостолы были перенесены в Иерусалим на облаках, мы в проповеди не находим.

Отсутствует и описание погребальной процессии, и рассказ о нечестивом иудее, который пытался опрокинуть одр с телом Богородицы, из-за чего лишился обеих рук. Хотя эти предания наверняка были известны преподобному Андрею, он не посчитал нужным включить их в свое повествование. Вместо этого он рисует величественную картину погребения Богородицы:

Матерь Жизни погребена; привыкшая к Божественным глаголам лишена голоса; во чреве, словно в ковчеге, лежит на ложе мертвой и без всякого дыхания воспринявшая Жизнь. Хотя это не чуждо природы, однако и не неудивительно: ибо здесь для мысленного ока представлялась видимой святыня, если только кто мог бы духовно видеть Божественное; здесь рождение и девство, здесь величие и уничижение. Здесь дивный вид затмевал свет солнца: здесь было богатство, наполняющее все небо и землю, — было новое зрелище, которое должно быть очень ценимо среди всех других зрелищ. И каково то селение Святой Богоматери, из которого Бог, оставаясь в образе человека, превзошел наш образ, и это тело, в котором, преданные по природе смерти начатки, были преобразованы, и которое, облекшись Божеством, видится лежащим во гробе! Таково это зрелище, или еще величественнее, чем мы в состоянии изложить[1152].

Мы не находим в Первом Слове на Успение рассказа о том, как на третий день после погребения Богородицы апостолы вскрыли гробницу и нашли ее пустой. Не говорится и о вознесении Девы Марии с телом на небо. Величественным зрелищем погребения Богородицы проповедь завершается.

Второе Слово на Успение отчасти восполняет содержательные лакуны, присутствующие в Первом. Слово начинается с зачина: «Настоящее торжество, имеющее причиной Успение Богородицы и превосходящее силу слов, есть таинство. Таинство, немногими пока еще совершаемое, но всеми теперь почитаемое и любимое»[1153]. Эти слова свидетельствуют о том, что Успение во времена Андрея Критского праздновалось еще не повсеместно.

Вновь, как и в предыдущем Слове, проповедник делает экскурс в географию Палестины:

Итак, вострубим трубой в Сионе, возьмем псалтирь и гусли (Пс. 80:3). Воспоем Матери Божией не свадебное, а надгробное пение. Если бы кто из любопытствующих спросил, для чего, говоря о настоящей радости, я упомянул о Сионе, то я скажу ему: я вспомнил о святом Сионе потому, что в нем совершилось это великое таинство Богородицы; о нем велегласно взывают преклонения священных колен пречистого тела; его Она имела во все время Своим жилищем; здесь, по законам естества, Она приняла и конец жизни. Утаившись здесь от князя тьмы, избежала свойственного матерям во время рождения[1154].