Митрополит Иларион – Священная тайна Церкви. Введение в историю и проблематику имяславских споров (страница 132)

В каждом слове и, в частности, в имени Флоренский — вслед за западноевропейской научной лингвистикой своего времени — видит три уровня: фонему (совокупность физических явлений, происходящих вследствие произнесения того или иного слова), морфему (совокупность логических категорий, применимых к тому или иному слову) и семему (собственно, значение слова). Фонема есть костяк слова, «наиболее неподвижный и менее всего нужный», морфема — это тело слова, а семема — его душа[2020]. Фонема и морфема неотделимы от семемы: «устойчивая и в себе замкнутая внешняя форма слова (фонема+морфема) развертывается в неустойчивую и незамкнутую семему, самую жизнь слова»[2021].

Основное содержание доклада посвящено изложению паламитского учения о сущности и энергии Божиих, которое Флоренским воспринимается как основание для правильного понимания имяславия. В Боге, наряду с сущностью, есть еще и энергия — «деятельность, самораскрытие, самооткровение Божества». Приобщаясь этой энергии, мы приобщаемся Самому Богу. Имя Бога равно приложимо и к существу Божию, и к Его энергиям: более того, все, что мы можем сказать о Боге, относится именно к Его энергиям, так как только они нам сообщимы; мы ничего не можем сказать о сущности Божией[2022]. Процесс богопознания, в котором происходит встреча познающего с познаваемым, человека с Богом, обусловлен тем, что Флоренский называет греческим термином συνεργεία, означающим «совместная энергия»: слово есть «синэргия познающего и вещи, особенно при познании Бога». В процессе богопознания «человеческая энергия является средой, условием для развития высшей энергии — Бога»[2023].

Все эти рассуждения приводят Флоренского к главному пункту его доклада — изложению учения об Имени Божием как синтезе учения о символе и синергии:

Имя Божие есть Бог, но Бог не есть имя. Существо Божие выше энергии Его, хотя эта энергия выражает существо Имени Бога <…>

Мы можем смотреть на предмет и его энергию или сверху вниз, или снизу вверх, то есть или от предмета подходить к его энергии, или от энергии к предмету. А так как на Бога мы можем смотреть только снизу вверх, то, следовательно, мы не можем отделить от Бога Его энергию, различить в Нем Его Самого и Его энергию.

Мы опять подходим к вопросу о символе. Символ — такого рода существо, энергия которого срастворена с энергией другого, высшего существа, поэтому можно утверждать <…> что символ есть такая реальность, которая больше себя самой.

<…> Слово может быть не связано с голосовой артикуляцией. Первый момент в акте познания — это когда мы направляемся к некоторому познаваемому существу. Это — еще субъективный процесс. И вдруг наступает процесс внутреннего вскрика при познании реальности. Это — уже первый момент вхождения в объективное. Наименование бывает в один момент с познанием <…> Бог именуем — это первое положение христианского познания. В пантеизме мы Бога не именуем, а в откровении с этого все начинается: беседа с самарянкой — «мы знаем, кому кланяемся»[2024], то есть именуем Его. Перед пришествием Иисуса Христа было заметно, с одной стороны, искание богов, а с другой — искание имен. А когда пришел Иисус Христос, поиски неведомых богов стали не нужны. С возвещения Неведомого Бога начал речь свою и Апостол Павел в Ареопаге[2025]. Христианство есть проповедь Имени Иисуса Христа и Евангелия, призыв исповедовать Имя Христа[2026].

В этом богословском построении мы можем без труда услышать отголоски учения, выраженного в «Апологии» иеросхимонаха Антония (Булатовича) и других имяславских сочинениях, а также полемики между Булатовичем и С. В. Троицким, развернувшейся в 1913–1914 годах. Называя символ «существом», чья энергия «срастворена» с энергией другого, высшего существа, Флоренский, без сомнения, развивает имяславскую идею об имени Божием как некоем «духовном существе», находящемся в неразрывной связи с Самим Богом. Упоминая о «поиске имен» и «поиске богов» во времена, предшествующие Иисусу Христу, Флоренский, конечно, имеет в виду мнение Троицкого о том, что языческая теория имен легла в основу политеизма, идолопоклонства и магизма[2027]. Имплицитно полемизируя с Троицким и солидаризируясь с Булатовичем, Флоренский, однако, выводит всю полемику на принципиально иной уровень, разрабатывая учение о синергии (лишь бегло очерченное у Троицкого) и учение о символе как месте встречи познающего и познаваемого. В интерпретации Флоренского имяславие впервые приобретает черты законченной философской системы.

Священник Павел Флоренский.

1910-е годы

Итогом многочисленных докладов Флоренского по имяславской проблематике в 1921–1922 годах явилась статья «Имяславие как философская предпосылка»[2028], написанная в конце 1922 года. Оставляя в стороне все рассуждения автора, касающиеся собственно философии имени, как выходящие за рамки интересующего нас аспекта имяславских споров, приведем здесь то, что Флоренский говорит о богословской стороне вопроса об имени Божием:

Богословская позиция имяславия выражается формулой: «Имя Божие есть Сам Бог». Более расчлененно оно должно говориться: «Имя Божие есть Бог и именно Сам Бог, но Бог не есть ни Имя Его, ни Самое Имя Его». Наиболее ясно это может быть формулировано на языке, исключительно приспособленном к передаче оттенков философской мысли: το «Ονομα του Θεού Θεός εστί και δε ό Θεός, αλλ᾿ ό Θεός ούτε όνομα ούτε το εαυτού» Ονομα εστί <…> В вышеприведенной формуле имяславия подлежащим является в первой части Имя Божие, а во второй — Бог, и в качестве подлежащих их наименования имеют при себе члены. Сказуемыми же при них стоят: Бог — в первом случае, и Имя — во втором, и сказуемые эти поставлены двояко, один раз — без члена, а другой раз — с членом. Это соответствует, во-первых, подведению (или неподведению, запрету подводить) подлежащего под понятие сказуемого, а во-вторых, установке онтологического тождества реальности, принадлежащей сказуемому, с реальностью подлежащего, — подведение сказуемого под подлежащее. Таким образом, формулою утверждается, что Имя Божие, как реальность, раскрывающая и являющая Божественное Существо, больше самой себя и божественно, мало того — есть Сам Бог, — Именем в самом деле, не призрачно, не обманчиво являемый; но Он, хотя и являемый, не утрачивает в Своем явлении Своей реальности, — хотя и познаваемый, не исчерпывается познанием о Нем, — не есть имя, т. е. природа Его — не природа имени, хотя бы даже какого-либо имени, и Его собственного, Его открывающего Имени. Вполне понятно, прочность этой формулы или иных, ей соответствующих, держится на коренном убеждении человечества, что явления являют являемое и потому по справедливости могут именоваться именем последнего[2029].

Обращаясь к паламитским спорам XIV века, Флоренский указывает на то, что они тоже вращались вокруг вопроса «о являемости явления и именуемости явления по являемому». Вопрос собственно заключался в том, есть ли Божественный Свет, созерцаемый подвижниками, явление Самого Бога, энергия Его существа, или это нечто обманчивое, субъективное, относящееся к области психической или физической жизни человека? Согласно Паламе, в Боге необходимо различать Его существо и обращенную вовне Его энергию, которые, хотя и неслиянны, однако же неразделимы между собой. Общаясь с энергией Бога, человек тем самым «соотносится и с самым существом Его». А потому «тезис об именуемости энергии Божией Его Именем есть подразумеваемая предпосылка всякого религиозного суждения: верующему ясно, что он имеет дело с проявлениями Божиими, но не отождествляется и не сливается с Его существом, и следовательно, не представилось бы никогда случая употребить слово Бог, коль скоро этим именем Существа не именовалась бы по Существу — и деятельность Его»[2030]. Следовательно, имя Божие как энергия Божия может быть названо Богом, хотя Бог не исчерпывается Своим именем.

Краткий обзор взглядов Флоренского на имя Божие подтверждает слова исследователя о том, что Флоренский мыслил имя Божие, во-первых, антиномически («Имя Божие есть Сам Бог, но Бог не есть имя»), во-вторых, синергетически (в имени Божием он видел сопряжение двух энергий — божественной и человеческой)[2031]. Пунктом встречи божественной и человеческой энергий Флоренский считает символ — особое «существо», которое больше себя самого, так как за ним стоит божественная реальность. Таким символом, по Флоренскому, и является имя Божие.

Ту же проблематику разрабатывает в начале 20-х годов А. Ф. Лосев, один из самых удивительных и энциклопедически образованных людей XX века, обладавший глубокими познаниями в таких разных областях, как древняя и современная философия, классическая филология, музыка, математика, русская религиозная философия, патристическое богословие. Уже в 1910-е годы Лосев общался с Булгаковым, Флоренским и Трубецким[2032], впоследствии сблизился с Новоселовым и другими «высокопросвещенными российскими богословами», стоявшими на имяславских позициях, а также с некоторыми изгнанными с Афона иноками, один из которых, архимандрит Давид, стал его духовником. Для Лосева и его жены В. М. Лосевой-Соколовой имяславие становится не только предметом научного интереса, но и «исповеданием веры»[2033]. Это исповедание приведет Лосевых к принятию тайного монашеского пострига от рук архимандрита Давида в 1929 году[2034].