Митрополит Иларион – Священная тайна Церкви. Введение в историю и проблематику имяславских споров (страница 131)
Параллельно с обсуждением темы имяславия на Поместном Соборе в течение 1917–1918 годов продолжаются сношения имяславцев с членами Синода. Необходимо отметить, что в революционный и послереволюционный период сохраняется в целом негативное отношение к имяславцам со стороны Синода. Более того, после падения царского режима позиция Синода вновь ужесточается. Как мы помним, Государь Император Николай Александрович был последовательным защитником имяславцев; значительную поддержку оказывал им также митрополит Московский Макарий. 2 марта 1917 года Император отрекся от престола, а 20 марта митрополит Макарий был смещен с Московской кафедры. Таким образом, два наиболее влиятельных сторонника имяславия вышли из игры, и Синод, освободившись от внешнего давления, вновь встал на позицию, занятую им с самого начала имяславских споров. Положение не изменилось и после превращения Синода из Святейшего в Священный, т. е. из совещательного органа при Императоре в независимый орган церковного управления во главе с Патриархом.
Об ужесточении позиции синодалов в революционный период свидетельствуют, в частности, решения Синода по делу вернувшегося с фронта иеросхимонаха Антония (Булатовича). В конце февраля 1918 года Булатович, к тому времени полуслепой, был привезен в Москву, где он обратился к Патриарху с просьбой дать ему приют[1995]. Решением церковной власти Булатович был «приуказан к Покровскому монастырю, но без права священнослужения»[1996]. Получив такой указ, Булатович обратился к Патриарху с прошением о разрешении в священно служении, но его прошение было оставлено без ответа. В июле 1918 года он снова подал прошение Патриарху о разрешении в священно служении, прося, в случае сомнения в православности его исповедания, поручить допросить его тому Подотделу Поместного Собора, который занимался вопросом о почитании имени Божия. Прошение было передано в Президиум Собора, который, заслушав его, передал в Отдел по внутренней миссии для исполнения[1997].
После разъезда Собора в сентябре 1918 года и реквизиции Покровского монастыря иеросхимонах Антоний вновь подает Патриарху прошение о разрешении в священнослужении. Одновременно В. И. Зеленцов докладывает Патриарху о завершении работы Подотдела по афонской смуте и о необходимости принятия строгих мер против «имябожников». 8 (21) октября Синод постановляет считать разрешение в священнослужении, выданное Булатовичу и другим имяславцам на время войны, прекратившим свое действие, а прошение Булатовича считать не заслуживающим удовлетворения, доколе он будет «оказывать непослушание церковной власти и распространять свои осуждаемые церковной иерархией умствования к соблазну Церкви»[1998]. Под заявлением подписались Патриарх Тихон, митрополит Агафангел, митрополит Арсений, митрополит Сергий, архиепископ Евсевий, архиепископ Михаил[1999].
Обиженный таким исходом дела, иеросхимонах Антоний (Булатович) 8 ноября 1918 года направил Патриарху и Синоду заявление, в котором сообщил о своем «отложении от всякого духовного общения» с церковной властью «впредь до разбора дела по существу Священным Собором»[2000]. Спустя год, в ночь с 5 на 6 декабря 1919 года, иеросхимонах Антоний был убит грабителями в имении своей матери, где проживал в течение 1919 года[2001]. «Разбора дела по существу» он так и не дождался.
Непримиримую и вызывающую позицию иеросхимонаха Антония (Булатовича) в отношении церковных властей разделяли не все имяславцы. В частности, архимандрит Давид (Мухранов), несмотря на возобновление прещений в адрес имяславцев со стороны Синода, не объявлял о разрыве отношений с церковной властью и продолжал оставаться в Москве, надеясь на то, что участь имяславцев будет вновь пересмотрена[2002]. 6 ноября 1920 года епископ Тульский и Одоевский Ювеналий (Масловский)[2003] ходатайствует перед церковными властями о снятии с имяславцев церковного запрещения:
Еще в мае месяце текущего года, — пишет епископ Ювеналий, — ко мне обратились с письмом Ник[олай] Михайлович] Соловьев[2004] и Вл[адимир] Андреевич] Симанский[2005], в коем указывают на бедственное положение афонских монахов, именующих себя имеславцами, находящихся в пределах России вот уже в течение 7-ми лет и умирающих без напутствия и церковного погребения, и просили меня принять участие в облегчении их такого ужасного положения, так как многие из них, по их словам, страждут совершенно невинно, находясь под церковным запрещением, не будучи испытаны в истине православия, а также просили меня побеседовать хотя бы с некоторыми из них, проживающими в г. Москве и Московской Епархии, чтобы убедиться в их православии. Вскоре после сего они привели ко мне афонского мон[аха] Иринея[2006] и затем афонских монахов Петра и Манассию, почти в то же время мне пришлось познакомиться и с о. архим[андритом] Давидом.
Из личной моей неоднократной беседы с ними и знакомства в течение 5-ти с лишком месяцев я вполне убедился, что они православные, и чего-либо еретического в их суждениях мною не было замечено. Монах Ириней с благословения Вашего Высокопреосвященства был даже мною прислан к Вам для личной беседы с ним, и, как Вы изволили мне сказать, и Вашим Высокопреосвященством в нем не было ничего усмотрено еретического[2007].
Точная судьба этого ходатайства неизвестна. По утверждению А. А. Тахо-Годи, Патриарх Тихон сохранил в силе наложенное на имяславцев запрещение[2008]. В то же время имеются достоверные сведения о неоднократном сослужении архимандрита Давида Патриарху Тихону в начале 20-х годов[2009]. В начале 1921 года Патриарх направил епархиальным архиереям рождественское послание, часть которого была посвящена отношению к афонским имяславцам: Патриарх, в частности, упоминал об Определении Синода № 3479 от 22–25 апреля 1914 года, согласно которому имяславцам разрешалось участие в таинствах и священнослужение при условии письменного или устного свидетельства «точного следования Православной Церкви и послушания Богоустановленной иерархии»; впрочем, как подчеркнул Патриарх, Синод в Определении 1914 года «не изменил прежнего своего суждения о самом заблуждении, содержащемся в сочинениях Антония Булатовича и его последователей, которые решил передать на рассмотрение Всероссийского Священного Собора, от которого и зависит разрешение всего дела по существу»[2010].
«Московский кружок». Священник Павел Флоренский и А. Ф. Лосев в 20-е годы
В 20-е годы начинается новый этап в истории имяславия. Он знаменуется мощным взрывом философской мысли в недрах имяславского движения, связанным прежде всего с именами священника Павла Флоренского и А. Ф. Лосева. Именно они стали главными творцами самобытной русской «философии имени», ставшей синтезом античного наследия (прежде всего платонизма и неоплатонизма), святоотеческого богословия и достижений лингвистической мысли XIX-начала XX веков. Обсуждение философской и филологической сторон имяславия выходит за рамки избранной нами темы, однако постольку, поскольку Флоренским, Лосевым и их последователями затрагивалась богословская проблематика, мы должны хотя бы вкратце коснуться деятельности этих двух мыслителей в начале 20-х годов.
В 1921 году в Москве — в храме Христа Спасителя, в храме святителя Николая «на Курьих Ножках», а также на частных квартирах — проходят общественные чтения по вопросу об имяславии, в которых Флоренский принимает активное участие[2011]. Главной темой его выступлений становится разработка «философской теории имен» на основе противопоставления реализма и номинализма[2012].
Как мы уже говорили в Главе VII, Флоренский стоял на более ярко выраженных имяславских позициях, чем, например, иеросхимонах Антоний (Булатович). Мы не можем в данном вопросе не согласиться со священником Димитрием Лескиным, утверждающим, что имяславие Флоренского «спокойнее по тону», чем «бойцовское» богословие Булатовича, но «намного радикальнее по своему существу»[2013]. Флоренский, как мы помним, высказывался в том смысле, что имя Божие есть Сам Бог вместе со звуками и буквами этого имени. Кроме того, Флоренский уделял большое внимание магической природе слова и имени (последняя тема — одна из излюбленных у него со времен «Столпа и утверждения истины»)[2014]. Флоренский воспринимал слова как носители магической и оккультной энергии[2015], а имена (в особенности личные) как «наиболее значительное орудие магии»[2016]. Обвинения в магизме, выдвигавшиеся Троицким против имяславцев, могут показаться вполне обоснованными, если адресовать их к имяславию Флоренского. (Впрочем, если принять во внимание разъяснения Лосева, Флоренский употреблял термин «магия» в расширительном смысле, включая в это понятие не только языческую «черную» магию, но и «белую» магию христианских таинств[2017]).
Сохранился полный текст доклада Флоренского «Об Имени Божием», прочитанного 18 июля 1921 года в храме св. Николая «на Курьих Ножках» (текст записан одним из слушателей Флоренского и затем просмотрен и одобрен самим автором[2018]). В этом докладе Флоренский выдвигает понятие символа в качестве «узла по вопросу об Имени Божием», а имяборчество называет «попыткой разрушить понятие символа». Вопрос о символе, по мнению Флоренского, «есть вопрос о соединении двух бытии, двух пластов, — высшего и низшего, но соединения такого, при котором низшее заключает в себе в то же время и высшее, является проницаемым для высшего, пропитывается им». Позитивизм же, напротив, считает эти пласты никоим образом не соединенными[2019].