Митрополит Иларион – Патриарх Кирилл. Биография. Юбилейное издание к 75-летию со дня рождения (страница 13)

Архимандрит Кирилл активно участвовал во всех мероприятиях Всемирного Совета Церквей. В 1975 году он стал членом Центрального и Исполнительного комитетов ВСЦ и вплоть до 1998 года работал в этих руководящих органах Совета, не пропустив ни одного заседания. В первой половине 70-х годов архимандрит Кирилл становится постоянным участником богословских диалогов Русской Православной Церкви с инославными конфессиями.

Отношения Русской Церкви с ВСЦ были далеко не простыми. В 1948 году на Совещании православных Церквей в Москве было принято решение об отказе от участия в этой влиятельной международной христианской организации. Только спустя десять лет, после тщательного изучения тех возможностей, которые эта международная трибуна давала для свидетельства о Православии и для защиты Русской Церкви от нового этапа гонений со стороны государства, было принято принципиальное решение о возможности участия в ВСЦ.

30 марта 1961 года Священный Синод постановил «считать вступление Русской Православной Церкви в ВСЦ своевременным»[101]. В 1961 году, на III Ассамблее ВСЦ в Нью-Дели, Русская Православная Церковь стала его полноправным членом. Примеру Русской Церкви последовали и другие участники Совещания 1948 года.

При вступлении в ВСЦ православные Церкви сделали заявление, в котором четко изложили православное ви́дение христианского единства: «Православные не могут принять идею равенства деноминаций и не могут рассматривать христианское воссоединение просто как межденоминационное урегулирование. Православная Церковь не конфессия, не одна из многих и не одна среди многих конфессий. Для православных Православная Церковь — это именно Церковь… Православная Церковь… имеет особое и исключительное место в разделенном христианском мире как носитель и свидетель традиций Древней неразделенной Церкви, из которых происходят все существующие деноминации путем упрощения и отделения… Единство может быть восстановлено деноминациями их возвращением к общему прошлому»[102].

Архимандрит Кирилл на заседании ВЦС. Ок. 1976 г.

Трибуна ВСЦ была открыта для обсуждения любых вопросов, в том числе о положении Церкви и верующих в СССР. Отвечая на них, нужно было всегда помнить, что непродуманное выступление могло спровоцировать власти в СССР на новые репрессии. Приходилось учиться недомолвкам, эзопову языку. Патриарх Кирилл вспоминает: «Никто из иерархов не давал таких ответов, которые потом дали бы возможность обвинить этого человека, а вместе с ним и всю Церковь, в нелояльности по отношению к власти. Но я сам был свидетелем и участником многочисленных пресс-конференций. Должен сказать, что абсолютное большинство наших архиереев и богословов находили разумный язык и правильно отвечали на эти вопросы. Я приведу пример. Нас спрашивают: „Свободна ли Церковь в вашей стране?“ Мы отвечаем, что Церковь действует настолько, насколько ей позволяют действовать законы и сложившаяся политическая практика. Если затем следовал вопрос о воскресных школах, то звучал ответ, что у нас нет воскресных школ и религиозного образования, прессы, потому что это запрещено законом. „А что у вас есть?“— „У нас есть право совершать богослужения“»[103].

На самый болезненный вопрос о находящихся в заключении исповедниках за веру «ответ всегда был такой — есть среди христиан люди, находящиеся в заключении, относительно которых существует официальная точка зрения власти, что они были посажены в тюрьму не по своим религиозным убеждениям. Если бы мы сказали, что у нас есть и одно, и другое, и третье, то завтра прекратилась бы всякая деятельность. Государство увидело бы в ней опасность, и мы потеряли бы возможность использовать внешний фактор для поддержки Церкви внутри страны. За все время пребывания за границей я ни разу не покривил душой. Нет ни одного факта, в отношении которого мне бы приходилось раскаиваться»[104].

Церковные дипломаты активно использовали международный фактор для облегчения судьбы тех, кто были репрессированы за веру. Патриарх вспоминал: «Как представитель Русской Православной Церкви при Всемирном Совете Церквей я имел возможность, приезжая в Москву, посещать Совет по делам религий и докладывать о настроениях мировой христианской общественности. И я активно проводил мысль о том, что репрессии против отдельных личностей — очень неполезный для престижа нашей страны фактор. Я мог это не просто декларировать, но и доказать, потому что имел широчайший круг общения среди очень известных людей как в христианском, так и в дипломатическом мире»[105].

Иногда этот «международный фактор» приходилось самому и организовывать. Например, представитель Русской Церкви при ВСЦ в приватной беседе с генеральным секретарем Совета или с кем-либо другим из лидеров экуменического движения говорил: «Было бы хорошо, если бы вы выразили озабоченность дошедшими до вас слухами о готовящемся закрытии такого-то монастыря или такой-то духовной академии»[106]. Разумеется, эти слухи не доходили до собеседника сами по себе, их доносил представитель Русской Церкви. А затем тот же представитель информировал Совет по делам религий о том, что, мол, до руководства ВСЦ дошли слухи о готовящемся закрытии такого-то монастыря, и оно собирается поднимать шум: было бы правильно повременить с закрытием. И закрытие монастыря откладывалось.

Таким способом удавалось не только отстоять отдельные храмы и монастыри от закрытия, но даже добиваться открытия новых храмов: «Бывало, что наши зарубежные партнеры выражали свою озабоченность той или иной проблемой, и тогда я… доводил это до сведения соответствующих государственных чиновников, — вспоминает Патриарх Кирилл. — Но нередко бывало и так, что наши собратья за рубежом не обращали внимания на какие-то вопиющие проблемы, имевшие место в Советском Союзе. И тогда приходилось побуждать их к тому, чтобы они сделали какие-то заявления, которые мы могли бы потом передать властям. Никогда не забуду, как долго мы боролись за открытие храма в Нижнем Новгороде. Там в советское время на окраине был только один храм. Люди во время богослужения задыхались, падали в обморок. Так вот, в течение долгих и долгих лет мы вели борьбу за открытие в этом городе еще одного храма, доказывая властям, что мировая христианская общественность очень неблагоприятно воспринимает факт отсутствия там второго храма»[107].

Ректор Ленинградской духовной академии

26 декабря 1974 года решением Патриарха Московского и всея Руси Пимена и Священного Синода 28-летний архимандрит Кирилл был назначен ректором Ленинградских духовных академии и семинарии, став самым молодым ректором в истории академии.

Официальное вступление в должность состоялось 12 января следующего года. На воскресном богослужении в Троицком соборе Александро-Невской лавры в присутствии ленинградского духовенства, преподавателей, учащихся духовных школ и многочисленных верующих митрополит Никодим, вручая новопоставленному ректору жезл, так определил задачи будущего ректорского служения архимандрита Кирилла: «возглавление воспитания и формирования тех, которые будут благовестниками Евангелия, священниками Бога Вышнего и служителями Господа Иисуса Христа… развитие отечественной богословской науки, что является непременной обязанностью духовной академии, центра научной богословской мысли»[108].

Выполнить этот наказ в условиях постоянного противодействия со стороны советских властей, стремившихся к разрушению богословского образования и богословской науки, было непросто.

Архимандрит Кирилл стал ректором Ленинградских духовных школ в разгар так называемой эпохи «застоя». Она началась после отставки Хрущева в 1967 году и прихода к власти Л. И. Брежнева. Эта эпоха характеризовалась для Церкви, прежде всего, тем, что прекратилось массовое закрытие храмов. За 20 лет застоя численный состав Русской Православной Церкви менялся лишь незначительно: в 1988 году Церковь имела 6893 прихода, 22 монастыря, 2 духовные академии и 3 семинарии (это на 630 приходов меньше и на 6 монастырей больше, чем в 1966 году).

Архимандрит Кирилл — ректор Ленинградских духовных академии и семинарии

Давление на Церковь в брежневскую эпоху было несколько ослаблено. Однако вплоть до конца 1980-х годов Церковь оставалась социальным изгоем: невозможно было открыто исповедовать христианство и при этом занимать хоть сколько-нибудь значимое положение в обществе. Количество храмов, священнослужителей, студентов духовных школ и насельников монастырей жестко регламентировалось, а миссионерская, просветительская и благотворительная деятельность была запрещена. Вся жизнь Церкви по-прежнему находилась под строжайшим контролем светской власти, которая осуществляла его через уполномоченных Совета по делам религий, а также через разветвленный аппарат КГБ.

О начале своего ректорства Патриарх Кирилл вспоминает: «Я пришел в очень трудное время. Практически все профессора Санкт-Петербургской духовной академии, столпы наши, сошли… Отблески былой славы, конечно, присутствовали… И по ним мы могли понять, что такое Петербургская богословская школа. Она была более миссионерской, а значит, и более открытой… Подобная нацеленность на диалог с миром подталкивала соответствующее богословское развитие. Надо было сохранить эту связь времен. А с другой стороны — дать импульс для нового развития школы. И мы делали это. Сокровенно, но с полным пониманием того, что это необходимо сделать»[109].