Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 68)
К вечеру 29-го погода утихла, прошел маленький дождик. И мы 30 апреля, совершив без особенной усталости переход в 30 верст, прибыли в 2 часа дня в г. Чженцзятунь, где и стали на квартиры.
В городе оказался гарнизон из 400 китайских солдат. И, так как было доказано, что 25 апреля они вместе с хунхузами стреляли в нас, то в наказание мы сейчас же всех их разоружили.
Ужинали уже по-настоящему: напекли в китайских котлах лепешек и с ними ели суп.
Простите, что и дневник и письма пишу кратко: некогда, негде и не на чем. Ведь обоза нет, и мы с Михаилом, располагая только верховыми лошадьми, имеем лишь то, что у каждого из нас поместилось при отправлении в кобуре. Да и утомился я как-то. Приедешь к ночлегу или привалу, и рад месту: лягу и лежу-лежу, отдыхаю. Ни за что взяться не хочется.
Меня продолжают спрашивать некоторые, почему я не в обозе. Но, дорогие, я полковой священник, а не обозный. Я нужен здесь; мое место среди моих духовных детей. Не будь меня здесь, 25 апреля раненый солдат умер бы без причастия, а 28-го убитый солдат был бы погребен без отпева.
А знаете, как здесь дорожат священником? В одном полку священник всегда в обозе, и полк без пастыря. Так полковой врач, человек верующий, исполняет отчасти обязанности священника: перекрестит раненого, обязательно присутствует при похоронах, громко читает молитвы: «Отче наш», «Боже духов и всякия плоти» и поет «Со святыми упокой». И как любят его солдаты!
К нам назначили командиром полка полковника фон-Кауфмана. Еще не прибыл. На пополнение полка прибыли 2 запасных эскадрона и с ними офицеры Александрович и Филатов из 47-го Татарского[73] полка.
На походе служили раз панихиду по великом князе Сергее Александровиче.
Теперь мы в 120 верстах от Гунчжулина.
Стыдно, а сознаюсь: я как бы отупел. Чувствую усталость, переутомление; напала какая-то апатия, так что трудно бороться. Иногда вдруг слезы приступят к горлу, и я едва не разрыдаюсь: томительно скучно! Состояние души такое, как будто я умер, и все родное так далеко, что и во сне-то стало трудно ездить к вам повидаться. Одеревянелость какая-то, равнодушие какое-то напало. И это испытывают здесь решительно все. Ведь шутка ли? 11 месяцев все едем, идем, болеем душой от вида окружающего разрушения и горя, от постоянных опасностей, мучимся телом среди этой грязи, вони и прочих невзгод, да еще плюс ни одной радости, ни одной победы.
Не подумайте, что я заболел или явилась мысль отдохнуть. Нет. Просто хочется сказать, что есть на душе, высказаться или даже выплакаться пред близким существом, которое сумеет понять меня и не осмеет этого моего душевного состояния.
Я не малодушествую. Я верен долгу, присяге; я рад этой верности и с восторгом свидетельствую, что и большинство здешних военных все еще так же мощны, крепки, тверды в деле исполнения принятого ими на себя долга, как и прежде. Но как-то невольно лезет в голову: а, может быть, и вправду плохи у нас начальники?..
Как ведь мы сражались! Как все смиренно терпели! А результат – отступаем.
А в России, в родной России, которая здесь нам иначе и не представляется, как в образе матери, непорядки. Эта мать забыла нас, не поддерживает, обрекает на позор: мы, ее дети, после того, как перенесли непосредственно столько и горя и трудов, должны бросить все и явиться домой побежденными, т. е. вернуться для нового горя, для проклятий. Теперь она нас ругает, над нами смеются во всем свете, смеются над армией, смеются над патриотизмом… Поймите же, ведь, право, есть, от чего заскучать и впасть в апатию. Прибавьте к этому разлуку с женой, с родными, близкими.
И все-таки ехать назад сейчас опозоренным не хочу. Буду еще и еще трудиться здесь, благо, Господь хранит мое здоровье.
Пребудем, дорогие, уж до конца верны нашему долгу перед Богом, царем и родиной! Что же касается отдыха, то в вечности-то… Ох, сколько предстоит нам этого отдыха!
1 мая было воскресенье, но служить не пришлось: как из ведра, лил дождь целых 3 дня. Сидели дома все время.
А бедные эскадроны и в такую погоду безропотно держат сторожевое охранение и несут трудную службу дальних разъездов.
Город – болото. О санитарии у китайцев никаких понятий: всюду зловоние. На улицах масса свиней. 3 мая у нас на дворе издохли 2 свиньи; и хозяева сейчас же их съели.
За город одному выезжать нельзя: 4 мая выехал один офицер из охотничьей команды да и пропал. Вероятно, его убили или утопили.
6 мая, в царский день, среди дождя наскоро отслужили молебен и устроили парад войску. Вот разница-то от прошлого[74] года!
8 и 9 мая я обходил эскадроны всего отряда и везде служил обедницы и молебны, говорил проповеди о необходимости просить нам у Бога благодатной помощи, чтобы прежде всего победить нам самих себя, изгнать из себя все дурное и приобрести святость, а затем уже надеяться на победу над внешним врагом.
Погода в последние дни была хорошая, солнечная. С 1 мая у нас и хлеб есть, и сухари, и мясо всякое, так что питаемся хорошо.
Дневник писать не могу: голова как будто высохла. Если хотите, сочтите за дневник это письмо.
Вот и мы отдохнули денька 4: хорошая была погода. А последние 3 дня снова дождь, и далеко не жарко.
Во время дождя города наши превращается буквально в сплошное болото. Каждая улица окопана глубокими канавами; вода в них стоит подолгу. Валяются свиньи. Кругом такое зловоние, что невыносимо становится.
Между прочим, огромный двор нашего помещения во время дождя делается озером. И вот, по приказанию И. И. Чайковскаго, китайцы ведрами переливают эту воду в канаву. Спустить ее нельзя: слишком низкое место. Работа идет быстро: выливают тысячи по две ведер в час. Таким способом дня в 2 и осушается наш двор (до нового дождя).
Гулять, понятно, негде. Хожу по фанзе из угла в угол да читаю присланные в посылке книги. Питаемся мы теперь очень хорошо. В городе всего много: кур, уток, яиц, картофеля, мяса, даже много очень хорошей рыбы: есть карпы, сомы, караси и проч. Цена недорогая: курица – 50 к., картофель – 1 р. за пуд, яйца – 40 к. за десяток, утка – 50 к., гусь – 1 р., мясо обходится 20–25 к. за фунт, рыба – 30 к.
Так все дешево потому, что мы сейчас находимся в 120 верстах от железной дороги и в 80 в. от своей армии. Войск здесь еще не было. Хлеб нам привозят из г. Юшитая и, конечно, черствый, но все-таки хороший.
Вообще за эту последнюю неделю все мы порядочно отдохнули и позаправились, хотя эскадроны несут трудную службу: делают разъезды верст по 80–120,
Район нашему отряду дан не маленький. Надо «освещать» большой четырехугольник кругом г. Чженцзятуня: на север 70 верст, на юг 50, на восток 30 и на запад 20. Таким образом, 2-ю и 3-ю наши армии заслоняет завеса из кавалерии: на юге стоит ген. Мищенко (приблизительно в одной широте с районом расположения 2-й армии), в середине находимся мы (в уровне с 3-й армией), и на севере расположились конные полки пограничной стражи. Каждый отряд завоевал в конце апреля свой четырехугольник и вот теперь охраняет его.
Кроме разъездов расставляется ежедневно вокруг города сторожевое охранение, а в самом городе один эскадрон (дежурный) занимает приспособленную для обороны импань.
Трудновато приходится, но благодаря хорошей пище и корму люди и лошади чувствуют себя хорошо.
15 мая собрались свободные люди во дворе 6-го эскадрона. Дождь прекратился, но грязь была такая, что я едва добрался туда. Все-таки в 10 часов утра отслужили обедницу и побеседовали на слова Спасителя: «Приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я упокою вас».
Я просил воинов принять во внимание, что все люди трудятся и все люди имеют скорби, а также все желают быть в трудах успешными, а в скорбях утешенными, но не всегда этого достигают. Это зависит от того, что люди в своих трудах часто надеются только на свои силы и уменье или полагаются только на помощь других людей, таких же ограниченных и несовершенных существ, как и они сами. А потому они впадают в ошибки; дело у них не спорится. Также и в скорбях люди уповают только на земные утехи, но они так ничтожны, что люди впадают в уныние, в отчаяние или даже в разврат.
Нет, и в трудах, и в скорбях нам нужно обращаться за помощью к Господу, приходить к Нему и посредством молитвы, таинств и святого чтения соединяться с Ним. И Он, как всемогущий и бесконечно благой,
Когда я возвращался в свою фанзу, мне пришлось наблюдать тяжелую сцену. Погонщик монгол положил верблюда на землю и начал нагружать на него разные товары. Он прямо бросал ему на спину мешки, корзины. Седла никакого нет, и вся кладь прикручивается веревками прямо к коже. Боль испытывает при этом верблюд ужасную и все время ревет и oxaeт…
Вы все грустите и сетуете на меня, зачем я всегда с полком, а не в обозе.
Но, во-первых, повторяю, я не обозный, а полковой священник. А, во-вторых, один батюшка был всегда в обозе, главный полевой священник 3-й армии узнал про это, и батюшку этого уволили в отставку. Хотели даже суду его предать. Он уже уехал. Теперь 14 мая на его место приехал уже другой священник и находится при полку