Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 43)
И вот эти звуки сегодня снова донеслись до меня: снова воскресли в памяти ужасные сентябрьские и октябрьские дни, и снова пред глазами это знамя. Оно уже окружено теперь героями, георгиевскими кавалерами, и вместе с ними стало пред иконою Христа засвидетельствовать верность воинов присяге, долгу, воздать благодарение Господу, помогшему им быть мужественными, терпеливыми.
Да ведь Бог мог не допустить войны? Мог, но Он попустил этот страшный суд земной, и мы должны, подобно св. Победоносцу Георгию, хотя бы умереть, но честно выполнить долг наш. Хватит еще в вечности времени, когда откроются причины всех причин: откроется тогда и причина, почему Господь попустил эту войну. А теперь: Господи Иисусе Христе, спасай нас! Пресвятая Богородица, помогай нам! Св. Георгий, молитвами твоими поддержи в нас веру и верность Богу, царю и отечеству даже до смерти!
Со всех сторон несутся звуки музыки. Идут полки за полками, кроме дежурных частей, что занимают окопы. Собираются к церкви знамена и штандарты, причем у каждого знаменоносца и штандартного унтер-офицера на груди св. икона, благословение Государя и августейших шефов. Пришли пять священников, и молебствие началось. Служили «по-скору». Затем парад войскам: сначала шли георгиевские кавалеры всего корпуса, за ними полки. Величественное было зрелище. С парада «кавалеров» пригласили в барак у станции Суютуня и угостили обедом. А мы поскорее опять за работу: разобрали и уложили церковь. Я порядочно прозяб, и потому домой пошел пешком, чтобы разогреться.
Вечером во время прогулки встретил целый батальон запасных. Идут на пополнение 3-й дивизии. Я вмешался в ряды: хотелось проверить состояние их духа. Ведь пишут, что они угнетены. Оказалось обратное: бодро шагают, шутят между собой.
С удовольствием я с ними прошелся. На дороге вели разговоры о прошлом урожае, о войне, о японце. Высказывались пожелания «хоть бы к весне-то его прикончить и к рабочей поре домой оборотиться». Как-то легче, бодрее стало на душе, поговорив с ними.
Входит рано утром Ксенофонт и говорит мне потихоньку:
– «Батюшка! Полежите еще, погрейтесь. Сегодня очень холодно: 18° мороза».
– «А ветер есть?», – спрашиваю.
– «Нет, тихо», – отвечает.
– «Тогда скажи Михаилу, чтобы известил всех: будет молебен в 10 часов. Бог даст, как-нибудь отслужим, ведь сегодня воскресенье».
Встали. Я вышел на улицу, иду к саперным землянкам. Там живут некоторые из особенно мной любимых солдатиков; хочу сам сказать им о молебне; они всегда так рады бывают. Нарочно выбираю места, где снежок: так приятно хрустит он под ногами, а, главное, напоминает о прошлом… Как я любил гулять зимой в моем садике! Ну, довольно…
Однако мороз сильно хватает за уши. Что-то в суете мои саперы. Спрашиваю унтер-офицера.
– «Прощайте, батюшка, с грустью говорит он: уходим; нас переводят на другое место. Очень даже прискорбно: привыкли мы к Вам».
Да, по правде сказать, и мне страшно грустно с ними расстаться; ведь 3 месяца мы были вместе, и они особенно усердно посещали наши богослужения.
Подходит под благословение солдатик Авраменко, вынимает из-за пазухи самодельную деревянную ложку, на конце которой отлично вырезана рука, сложенная для крестного знамени, подает мне и говорит:
– «Возьмите, батюшка, на память от меня эту ложечку. Сам сработал здесь. Я давно хотел ее подарить Вам, да все не смел, а теперь вот уходим».
С великой радостью взял я этот дорогой для меня подарок и думаю, чем бы отдарить этого милого солдатика за его любовь. Вспомнил, что у меня есть шнурочек аршина в полтора длиной, сплетенный мною на рогульке из шелка в теплые деньки. Сейчас же принес и подарил его Авраменко. Он в восторге. Одним словом, мы остались друг другом довольны. Благословил я друзей сапер, простился и пошел на обычное наше место служить молебен.
Солдаты уже пришли. Я велел надеть на головы шлемы; и начали молиться. Хотя солнышко и ярко светило и даже немного грело, но все-таки мороз сильно беспокоил; ни разу так холодно не было во время службы.
Колебался, говорить ли проповедь. Но затем решился в том соображении, что, если пятью минутами дольше постоять, авось, еще не замерзнем. Посему в конце молебна немного побеседовал на Евангелие о званых на вечерю.
Применяя к нам эту притчу, просил слушателей вспомнить, что Царь наш Небесный и Отец приготовил для всех людей царский пир в Своих чертогах, т. е. вечное, по общем воскресении и суде, блаженство в царстве Своем, и через
Много причин найдется тогда у людей, которые не пустят их в вечное блаженное царство Божие. Причины эти – наши грехи телесные и духовные: чревоугодие, блуд, пьянство, маловерие, худые помыслы, празднословие, сквернословие, гордость, зависть, злоба, леность… Да разве перечтешь все причины, почему люди должны будут отказаться от удовольствия попасть на этот небесный пир? Одним словом, ничто нечистое не войдет в Божие небесное царство.
Посему благодарить и благодарить нам нужно Господа за Его зов на вечное блаженство и всеми силами стараться откликнуться на этот зов, т. е. достойно приготовить себя к этому пиру: тело воздержанием и целомудрием, душу верою, молитвой, покаянием и прочими добродетелями христианина.
Говорю отпуст. Крест держу, завернув в ризу. Целовать его нельзя: губы прилипают. Так обошел ряды и благословил всех.
Иду в фанзу. В ней тоже холодно. Сегодня у нас все замерзло: вода, консервы, лимоны, хлеб. Забрался я на кан, завернулся поплотнее в шубу, на руки надел рукавицы и так отогреваюсь.
Вспомнилось мне, как бывало перед Рождеством говорил проповеди, приглашая молящихся умилосердиться и отогреть «холодных». Старался нарисовать картины лишений, испытываемых бедняками в холодных жилищах, но все это говорилось не по опыту. А теперь? И деньги есть, а в отношении жилища живем, как последние бедняки: стены из глины «продувные», как говорит Ксенофонт, пол земляной, в окнах бумага, потолка нет. Ведь и за деньги не построишь сейчас себе теплого дома: к тому же, быть может, завтра же уйдем отсюда.
Топим самодельную «галкинскую» печку два раза в день; а мороз не слушается и все лезет к нам. Какое блаженство в это время в холодном жилище огонь! Как летом при 50-градусной жаре холодная вода, казалось, составляла все в жизни, так теперь это «все» составляет огонь. Как затопят печь да запылает пламя, так и потянешься к нему: и руки, и спину, и бока – все повернешь к огню несколько раз. И как невыразимо приятно ощущение теплоты, проникающей и разливающейся внутри тела! Кажется, положите рядом с печкой груду золота и драгоценных камней и предложите выбор; каждый без колебания выбрал бы огонь, теплоту. А золото? Бог с ним: оно мертво, не греет.
Невольно улыбаюсь, когда вспоминаю, как бывало дома в Орле встанешь утром, посмотришь на градусник, увидишь 10 тепла, и это одно уже приводило в дрожь, будто бедствие какое. А сейчас мы были бы счастливы, если бы было 5°. Во время обеда, прежде чем есть, посуду ставим в печь; потом выхватываем оттуда тарелки, перекидываем их, как блины со сковороды, с руки на руку, ставим на стол и затем уже кладем мясо и едим.
Особенно смешно бывает у нас вечером, когда мы ложимся. Начинаются крики: «ох-хо-хо», «бррр», «ай-яй-яй», «ах, батюшки мои», «ох, холодно». Больше всех кричим мы с адъютантом: верно, очень нежны. Действительно, постель – лед. Потом начинается одеванье.
– «Вы сегодня во сколько этажей одеваетесь?» – спрашивает меня адъютант.
– «И не сочту никак, смеясь, отвечаю я: двое чулок, двое рейтуз, рубашка да две фуфайки, шуба меховая, теплое одеяло и на голове шлем. А Вы?»
– «Нет, я, говорит он, свое бедное тело на ночь освобождаю от внутренних оков, а снаружи кладу на себя три этажа: шубу, теплое одеяло и бурку, а на голову шлем».
Смеемся. А валенки со всех восьми ног обычно каждую ночь отправляются на печку.
– «Ничего, жить можно» – это у нас всегдашняя присказка ко всем крикам.
Слава Богу: после породнее покажутся все холодные.
29 и 30 мороз еще усилился и ночью доходил до 20–22°. Соответственно этому уменьшилась и теплота нашего обиталища. Только и спасаемся, что пьем и пьем чай, а руки мажем глицерином.
Морозы все стоят большие, и в фанзе страшно холодно. Я уже хотел переселяться в землянку: там гораздо теплее. Сегодня все встали с насморками, а командир полка и адъютант даже стали покашливать. Очевидно, жить так дальше нельзя. Отогревшись немного чайком, мы составили совет, что делать.
По обстоятельном обсуждении дела, постановили следующее решение: собрать возможно больше газет и оклеить ими стены, заложить окна с северной стороны кирпичом, из полотна палаток сделать потолок и полотном же разделить фанзу на 2 половины.
Сейчас же позвали неизменного нашего Галкина, денщиков. И работа закипела. Послали за кирпичом из развалившейся ограды. Принесли палатки и газеты. Сшили и скрепили английскими булавками полотнища палаток и сделали из них потолок, стены оклеили газетной бумагой, снаружи обложили фанзу навозом, окна заложили кирпичом и тоже оклеили бумагой, из полотнищ сшили большой занавес и разделили им фанзу пополам: из пустых ящиков устроили второй пол в уровень с канами. Кончили дело и затопили печь. К вечеру получилось уже несколько градусов тепла, и восторгу нашему не было предела.