Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 40)
– «Что за люди?», – спрашиваю.
– «Да вот, батюшка, отвечает старший: видите – лежит небольшой мешок с грушами? Это они будто торгуют, пять-то человек у одного мешка, и едут на самые позиции, именно туда, где пушки наши, чтобы сосчитать их. Надоели они нам страсть! Это – японские шпионы».
А «шпионы» сидят себе с самым равнодушным видом, хотя отлично знают, что ожидает их.
Действительно, за деньги многие китайцы усердно служат японцам: стараются под видом торговли поближе подойти к позициям, высмотреть, сосчитать, что нужно, и потом фонарями и флагами передать добытые сведения неприятелю. Теперь им трудно стало работать: постоянно их ловят.
15-го утром ветер тише, но мороз большой. Заложили двуколку, и мы с подполк. Чайковским поехали в 10-й корпус отслужить панихиду по убитом офицере Елецкого пехотного полка Залесском. Бедный юноша! Он только что был выпущен в офицеры, в конце сентября приехал в полк, а 4 октября уже убит.
Приехали в штаб 10-го корпуса. К нам присоединился ген. Цуриков, и мы поехали к могиле. Недалеко от дороги, около китайской деревушки небольшой четырехугольник земли обрыт канавой и обсажен елками; внутри решетка с дверкой, а за решеткой 2 могилы. Очень хорошо обделаны. На них дубовые кресты. Это лежат офицер Залесский и рядовой пехотного полка, боевые товарищи. Я был поражен, как чудно обделаны могилы. Казалось, здесь была сама любящая родительская рука и укладывала каждый кусочек земли, садила каждую елочку. Это все заботы дорогого нашего бывшего командира, ген. Цурикова. Дай Бог ему здоровья!
Отслужили панихиду. Не хотелось уходить из этого тихого уголка. Особенное чувство в душе возбуждают здесь могилы! Хочется их целовать, будто там лежат самые дорогие близкие; существа. Стоим.
– «Отслужились честно царю земному», – со вздохом говорят мои солдаты.
– «А теперь, продолжаю я: они, как мученики, первыми стоят у престола Царя Небесного и служат Ему с небесными силами».
Однако мороз сильно стал пощипывать. Пора домой, и мы потихоньку поехали. Проезжаем массы землянок. Целые села! Расположены они рядами, наподобие улиц, издали производят впечатление могил.
16-го была порядочная стрельба. Погода хорошая, только очень холодно, думаю, градусов 15 было. Я одет тепло и много гулял. После обеда послал Михаила в д. Тадзеин сказать эскадронам, что завтра я приеду к ним служить. Радостный вернулся Михаил, бежит ко мне.
– «Что ты?», – спрашиваю.
– «Да как же, батюшка? В 3-м эскадроне солдаты устроили баню, как следует, с паром и приглашают завтра Вас мыться. Вот радость-то!», – отвечает.
Действительно, приятно услышать такую весть: ведь с 24 июня не были в бане и мылись, как попало.
У нас теперь фанза стала
– «Откуда это и для кого у вас столько пулеметов?» – всегда их первый вопрос.
Погодку Господь дал хорошую. Правда, мороз и ветерок, но на чистое небо выплыло яркое солнышко и вступило в борьбу с тем и другим. Победы полной солнышко не одержало, но все-таки мороз наполовину должен был смириться.
С удовольствием ехал я в Тадзеин – предстояло двойное утешение: духовное и телесное. Духовное – сейчас буду служить молебен, телесное – баня.
Въезжаем на столь знакомый и ставший уже дорогим сердцу огород. Солдаты метут; но ветер на нем гуляет с порядочной силой. Очевидно, молиться на этом огороде невозможно: велел прекратить уборку. Идет навстречу ротм. Витковский. Советуемся и решаем, что другого места по погоде для молебна нельзя выбрать, как между лошадиными стойлами и скирдами чумизы. Здесь, действительно, ветра почти не было. Собрали сюда эскадроны, и мы в полном внешнем покое отслужили молебен. Теперь на каждом молебне поем «Воскресение Христово видевше», чтобы этим хоть немного восполнить невозможность совершить св. литургию в воскресный день. Солнышко так пригрело, что я решился далее побеседовать и сказал небольшую проповедь о необходимости и возможности «спасаться» и на войне.
После молебна подходит вахмистр Жучин и говорит:
– «Батюшка! Баня готова: пожалуйте, а потом командир эскадрона просят Вас к себе на чай».
Идем мы с Ксенофонтом. После пришел и Михаил. На пороге бани встречает унт. – оф. Иванов, тот самый, которого 17 июля на ст. Янтай рельсом придавило. Он был в полной амуниции и весь в поту.
Стрелой полетел Семен.
– «Ты выздоровел, слава Богу!», – говорю я.
– «Точно так, батюшка. А доктора-то тогда говорили, что смерть моя пришла; а вот Бог дал, как приобщился, так и стал оправляться. Вы мойтесь подольше: для Вас топили. Мы очень рады. Вот вода горячая, вот холодная, угара нет».
Влетает, запыхавшись, Семен с тазом и разорванными штанами на коленках.
– «Очень дюже бежал с тазом-то: потому батюшка дожидают, и упал. Зачиним», – с улыбкой на лице объяснил он.
Я осмотрелся. Старая престарая фанза вся обставлена гаоляном. Окна заложены кирпичом. Предбанник циновками отделен от самой бани. Внутри около стены сложена печь, и на нее навалена груда камней, которые накаливаются чрезвычайно. На камни льют воду, и пар готов. Стоят 3 огромных китайских глиняных чана, ведер по 15 каждый; в них вода. Каны покрыты новыми чистыми циновками: на них мыться. Жара страшная, и восторгу нашему нет предела, а Иванов еще поддал приговаривая:
– «Парку-то побольше – это очень даже пользительно».
Видя мой восторг, он прямо таял от удовольствия, и пот с него катился градом (Иванов так и не раздевался). А я все похваливаю:
– «Ну, и молодцы же вы, солдаты 3-го эскадрона: этакую благодать устроили! Дай Бог вам доброго здоровья».
– «Действительно, совастожили хорошей вещью», – слышу предбанника голос Семена: «Кажинную неделю для солдат топим. На походе-то, вестимо, где уж чистоту наблюдать? Ну а вот, как баню-то устроили, нажарим, т. е. всякая, что ни на есть, нечисть паром-то отходит. Важно!»
Словом, преинтересные велись во время мытья разговоры. Наконец, вымылись. Напарился я так, что едва добрел до фанзы Витковского, где пил чай и обедал. Да, спасибо 3-му эскадрону. Вот мастера-то! Солдаты мои тоже в восторге.
18 ноября ходил пешком в Суютунь, носил письма. 19-го с утра, на протяжении фронта 10-го и 17-го корпусов, началась ружейная стрельба: и осадные орудия бухали, не переставая, до глубокого вечера. Окна наши готовы были выскочить; стены нашей фанзы тряслись. Улеглись уже к полночи: как-то с нервами трудно было справиться.
С утра ветер, но нельзя сказать, чтобы было холодно. Решаю ехать после обеда с церковью в Мукден отслужить тами всеношную, а завтра св. литургию.
После чая сижу на кане, читаю. Вдруг за окном раздаются крики: «Пожар! горим!» Сердце так и упало. Ведь все постройки здесь теперь – порох: конюшни, шалаши, все – из гаоляна: стоят скирды чумизы, да и фанзы-то не имеют потолков, а прямо гаолянная крыша; загорись она – сразу все провалится внутрь: дай Бог самому выскочить.
Стрелой все мы вылетели на двор. И что же? Огромное пламя рядом с нашей фанзой. Казаки по неосторожности подпалили гаолян. Боже мой, что поднялось! Крики, гам, лошади носятся, люди растаскивают гаолян, несут воду. Пламя только на аршин не доставало до нашей фанзы. Я бросился к себе, схватил вещи и начал было вытаскивать. Но, благодаря распорядительности командира полка, удалось скоро потушить. Наволновались порядочно.
Пообедали и поехали: Михаил! на «друге», а я с Ксенофонтом в двуколке.
Опять в Мукден… С 29 сентября не был. Дорогу выровняли; построили везде хорошие мосты. Поезда едут. Тянутся обозы. Выздоровевшие солдаты едут к своим полкам. На полях много солдат собирают остатки гаоляна. Одним словом, оживление полное. Какая разница с первой половиной сентября, когда здесь была пустыня!
Встретили по сторонам дороги несколько могил с небольшими крестами. На них чья-то любящая рука повесила маленькие венки из красных цветов. Они наполовину растрепались уже, но как ярко выражена ими непритворная любовь! Конечно, все проезжающие крестятся.
Переехали железную дорогу. На платформах стоят 8 осадных орудий: недалеко укрепление. Вот и р. Хун-хе; она уже покрыта льдом. Столь памятных бродов нет – везде ледяной мост. Однако китайцев не видать. Их почти совсем не пускают через реку к позициям: слишком шпионят.
Завиднелся Мукден, но не строения его (их мы еще не могли видеть: город стоит на равнине); нет, завиднелись городские стени и четырехэтажные башни над воротами.
Едем мимо того места, где был наш бивак. Какой грустный вид все имеет теперь! Лучше бы не смотреть. Ворота на кладбище и ограда разрушены, деревья все до одного порублены, и китайцы выкорчевывают пни. А ведь когда мы жили, была прекрасная роща и густая трава. Теперь же пыль, и стоит одинокая грустная каменная черепаха.
На улицах Мукдена огромное движение, прямо давка. И среди этой толпы рысью едут двуколки, скачут всадники. Как не подавят еще людей! Прямо поражаюсь. Только и слышишь крики: «цубо! цубо!» Торговля в разгаре, но все сильно подорожало.
Смешной вид имеют китайцы зимой. Руки точно обрублены: так глубоко их прячут они в рукава; а так как нельзя же спрятать такую красоту, как длинная коса или у женщин чуть не трехэтажная прическа, то, несмотря на холод, на голову они надевают маленькую шапочку, а на уши навешивают стеганые ватные треугольнички.