Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 38)
Положительно удивляют меня китайцы. Недаром кто-то из мудрых советует при встрече с человеком искать в нем, прежде всего, остатки образа Божия, т. е. хорошее, доброе. Вот и китайцы, при массе несимпатичных черт, имеют много хорошего, которое, при внимательном наблюдении и добром к ним отношении, обнаруживается. Напр., их истинно братское отношение в продолжение более месяца к нашему солдату Раскопатину – ведь это прямо в восторг всех нас привело. Теперь наши хозяева… Мы, действительно, хорошо к ним относились, но и они не пожелали остаться в долгу. Сегодня после обеда вдруг открывается дверь, и с победоносным видом вваливаются наши хозяева, два брата. Улыбка от уха до уха. Отдав нам честь по-военному, они громко заявляют:
– «Капетана! кулиса ю (есть), глуса ю».
И положили на стол двух кур и с десяток груш. Мы подумали, что это они из Мукдена принесли продать нам; потому я и спрашиваю:
– «Сколько вам денга надо?»
Они сделали из себя знак вопроса, и потом вдруг оба, мотая головами, заговорили:
– «О, капетана, капетана! денга не надо: шибко знаком», т. е. что это они по знакомству, по дружеству принесли нам, помня наше добро. Очень растрогали нас. Я все-таки достал немного денег, чтобы они дали их «Бабушке» и детям.
Сколько раз уже приходили они к нам! При нас словари и «разговоры» русско-китайские печатные. Но мы к ним не прибегаем: объясняемся и так. Здесь образовался какой-то свой особый русско-китайский жаргон, на котором обе стороны трещат без умолку и отлично понимают друг друга. В этот жаргон вошли русские слова на китайский лад и чисто китайские: «ломайло», «контрами», «иго солнце», «ходя», «машинка» (обманщик) и др. Остальное дополняется выразительнейшей мимикой и жестикуляцией.
Сегодня на нашем биваке кипит работа: из гаоляна строят лошадям конюшни, а у нас в фанзе Галкин сложил печь: все-таки не так холодно будет. Купили в Мукдене белой бумаги и ей сплошь оклеили окна и дверь, предварительно оборвав прежнюю газетную обклейку. Вообще уборка была генеральная; даже паутину снимали; точно к Светлому празднику готовимся. Не нарадуемся теперь: так стало в фанзе светло. К вечеру все окончили и пошли гулять. Приходим на «Неву», длинную, версты в две, лужу. Лед, как стекло, так соблазнительно, к тому же и засиделись за непогоду. Ну, и решили малость размяться: сбросили с плеч кто двадцать, кто тридцать лет, и пошло катанье на льду, да такое энергичное, что матушка «Нева» стонала. Утешение вышло велие, и гимнастика хорошая.
Сегодня поднялись рано (было еще темно): в 8 часов придет главнокомандующий. Он объезжает войска. Я вышел гулять и встретил поезд ген. Куропаткина. Благословил я издали его вагон. Много нужно этому человеку сил души и тела, чтобы справиться с возложенной на него трудной задачей. Мне кажется, одних собственных сил ему мало, и он более, чем кто-либо, нуждается в поддержке Высшей Силы. Особенно нужно молиться за него и просить ему от Бога благодати.
Проехал поезд. Я еще немного погулял. Смотрю: со стороны позиций быстро приближается отряд какой-то кавалерии. Ближе. Что-то лошади как будто малы. Подъхали, и я не мог удержаться от смеха. Это, оказалось, пехотные солдаты отвезли на ослах хлеб на позиции и оттуда возвращаются уже верхами, усевшись на крупах ослов. Фигура солдата громадная, а осел такой маленький и семенит ножками быстро-быстро. Зрелище получается столь смешное, что все невольно хохочут.
Генерал Куропаткин верхом объехал наш полк и благодарил 2 раза:
– «Спасибо, драгуны: работали молодцами», – говорил он.
– «Рады стараться», – гремело в ответ.
Затем главнокомандующий вызвал из рядов Раскопатина, что бежал из плена, и сам лично приколол к его груди георгиевский крест со словами:
– «Именем государя императора награждаю тебя. Спасибо за молодецкую службу», – сказал он и поехал дальше.
А счастливый новый георгиевский кавалер возвратился в эскадрон с решимостью добыть потом второго «Георгия».
Печь у нас уже топится. С ней как-то стало теперь уютнее и веселее. Такое удовольствие ее топить: сами бросаем гаолянные корешки в огонь.
Испекли просфоры, а служить 4 ноября не пришлось. И я сам виноват в том. За объездом повар Ваня подал кашу из гаоляна. Соскучившись по каше вообще, я и съел целую тарелку и жестоко расплатился за невоздержание. В желудке получилось такое «ломайло», что пришлось приняться за горячие бутылки и опиум, а назначенную на 4-е службу отложить.
Рано утром 4-го Ксенофонт подошел ко мне и подал телеграмму от великой княгини Елисаветы Феодоровны:
«Сегодня 3 ноября утром скончался тихо в Елисаветинском госпитале в Харбине ротмистр Бодиско; сподобился 2 раза приобщиться св. Таин. Помолитесь за упокой его души. Не сомневаюсь, что Ваши молитвы о его бедной семье укрепят их в тяжком испытании. Помоги Вам, Господь! Елисавета».
Как громом сразила нас весть о новой жертве. И все выпадает на долю бедного 4-го эскадрона.
Замечательно: 30 октября мы получили известие, что больному Бодиско лучше, и порадовались. Однако ночью под 3 ноября я вижу во сне, что Бодиско умер, и я утешаю его супругу. Утром, когда я рассказал об этом своим сожителям, то все шутя решили: значит, выздоровел; ведь наяву бывает наоборот. Вдруг телеграмма, что именно 3 ноября Бодиско, действительно, умер. Я послал его жене телеграмму, в которой, утешая ее, мне пришлось невольно повторить то, что говорил ей во сне.
Сейчас же послали в эскадроны записки с приглашением на панихиду по усопшем товарище. Господи, до чего тяжелая эта была панихида!
Мороз; страшный ветер. Все вокруг скрипит и стонет. Мы приютились около гаолянной конюшни, чтобы хоть немного защититься от ветра. И вот с завыванием бури слилось наше пение погребальных молитв. Слезы сами лились у меня. На душе тем более тяжело, что совершенно невозможно здесь отслужить св. литургии.
5 и 6 ноября все возился с желудком. Теперь, слава Богу, оправляюсь.
Встал я утром и вышел из фанзы. Не веселая картина кругом. Свищет холодный ветер, почти буря. Проволока на телеграфных столбах прямо стонет. В воздухе пыль: крутится чумизная солома, гаолян. С криком, кружась и кувыркаясь, носятся стаи ворон.
Сегодня воскресенье. Первая мысль, что стрелой пронзила меня, это – «Господи, и сегодня нельзя помолиться». Немного постоял я среди этого хаоса, и вдруг сразу решение вошло в душу: отслужу хоть молебен.
Иду в свои эскадроны, к нежинцам (их 6-й эскадрон стоит с нами и держит летучую почту), к саперам, штабным, везде спрашиваю, согласны ли по этой погоде простоять молебен. И к величайшему моему удовольствию все, как один, отвечали:
– «Покорнейше благодарим. Очень даже рады помолиться; вестимо, день воскресный… А насчет погоды не извольте беспокоиться: в Рассее-то на Крещенье и не в таком холоде молились».
Иду в обоз, говорю Михаилу. И в 11 часов на том же месте, где служили панихиду, у гаолянной конюшни, поставили столик, а на него Иверскую икону Богоматери, Евангелие, крест. Собралось очень много молящихся. И молебен начался.
Что это был за молебен! Как хватили сотни людей едиными устами и единым сердцем «Воскресение Христово видевше», так и свист, и стон ветра, и скрип деревьев, весь этот гам бури, все пропало; заглушили. Над всем стоял один общий клик:
– «Иисусе сладчайший, спаси нас! Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе. Пресвятая Богородице, спаси нас!»
И это величание святых, молитва и одушевление победили стихию. Искренняя радость наполнила все существо мое. Вот уж не думал, что сегодня придется помолиться да еще так помолиться. Многие солдаты молились на коленях. Пели все и все, т. е. весь молебен; и тропарь, и «Господи, помилуй», и запевы.
Вот где особенно познается необходимость и польза общего пения: оно сильно одушевляет, заражает, так сказать, молитвенным чувством. Пришел человек на молитву с холодным сердцем. Вдруг запели все. Он невольно подтянул, присоединился и увлекся общей молитвой. Куда девалась и холодность души?! Все разогрелось. Это многие, очень многие испытывали.
Участвуя в общем пении молитв, солдатик изучает чудные церковные напевы, начинает любить их и понемножку петь и сам. Однажды темным вечером вышел я гулять. Слышу: где-то вдали «тарахтит» двуколка и доносится голос, поющий «яко Спаса родила еси душ наших». Я остановился. Звуки замерли в темноте; только еще ближе слышен шум тележки. Вдруг снова пение: «Свете тихий». Кончил певец и запел новую песнь: «От юности моея мнози борют мя страсти». Поравнялся со мной. Смотрю… Пехотный солдатик на двуколке возвращается с позиций, за плечами винтовка, на голове башлык. Невольно благословил его, а он уже проехал и все поет «Святым Духом всяка душа живится и чистотою возвышается». Далеко в ночной тишине разносился его голос, наконец, замер. Я стоял, как очарованный, и едва поборол волнение, охватившее меня.
Так вот, по милосердию Божию, мы помолились. Я даже краткую проповедь успел сказать о воскресении. Для чего умер и воскрес Господь, Который, как Бог, мог и не умирать? Ради нас, людей, Он умер и воскрес. Нет ничего для человека страшнее смерти; но, как только он уверует во Христа, тотчас же этот страх смерти должен исчезнуть, т. к. Господь умер за грехи наши и тем убил смерть; Христос воскрес и всех нас воскресит и дарует в царстве Своем жизнь вечную. Посему я просил воинов теперь не бояться уже смерти, а твердо верить в общее наше воскресение, утешаться этим и приготовляться к смерти святой жизнью. Не смерти-успения, а греха нужно больше всего бояться, так как для ожесточенного, нераскаянного грешника и пробуждение-воскресение будет печальным: ему не будет места в Христовом царстве вечной жизни.