Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 15)
Вечером принесли мне восемь писем, целый час, как говорится, душу отводил.
В 9 часов утра оседлали коней и поехали в деревню Ся-пу, расположенную на берегу р. Тайцзыхе, отпевать корнета Гончарова. Поехали командир полка, подполковники Букреев и Образцов и 4 эскадрона. Сделали более 20 верст, из которых половину ехали по команде рысью. Я порядочно растрясся, но все-таки уже попривык ездить верхом. Могилы Гончарова и рядом с ним двух пехотных солдат находятся в стороне от деревни на самом берегу реки; на всех трех могилках простые деревянные небольшие кресты. Тело покойного офицера завернуто в циновку, да так и закопано; гробов ведь здесь негде достать.
Я покрыл могилу ковровым платком, поставил евангелие, положил крест и воткнул в землю свечу. Эскадроны окружили могилу. Я облачился и сказал воинам в память умершего небольшое поучение на тему, что лежащий в этой почетной могиле наш боевой товарищ своею смертью свидетельствует, что он истинно любил святые принципы: православную веру, царя и отечество; защищая их, он не пожалел и жизни своей; он, очевидно, твердо помнил данную присягу и исполнил ее буквально до последней капли крови. «Слава да будет усопшему между живыми, царство небесное да даст ему Господь на небе, а нам живым да будет он, первомученик наш, одушевляющим примером!», – так заключил я свою речь. Началось богослужение. Одушевление было общее. Все усердно молились, многие офицеры все время стояли на коленях, некоторые плакали. Вместе с Гончаровым я отпел и погребенных рядом с ним неизвестных героев Филиппа и Сергия, пехотинцев. Пропели «вечную память» и бросили по горсти земли на дорогую могилу.
Еще перед самым началом погребения вдруг раздались артиллерийские залпы. Это в девяти верстах началось сражение, и в полк прислано приказание отправить 5-й и 6-й эскадроны на место боя немедленно, 1-й и 2-й завтра в 6 часов утра, а 4-й послать против хунхузов, которые стали настолько дерзки, что обрывают проволоку полевого телеграфа. И я здесь же благословил 4-й, 5-й и 6-й эскадроны, а 1-му и 2-му эскадронам, т. к. они стоят с нами в Ляояне, решил отслужить сегодня же вечером молебен. Еще раз опустились офицеры перед могилой товарища на колени и простились с ним навеки.
В 2 часа дня мы благополучно возвратились в Ляоян. Приехавшие пограничные офицеры говорят, что бой идет уже другой день. Пушечная канонада слышна и здесь в Ляояне, в 24 верстах от места боя. В 6 часов вечера очистили двор фанзы. Собрались эскадроны; пришел я и долго беседовал с ними, увещевая воинов помнить данную клятву и прося, по поводу приближения праздника Успения Пресвятой Богородицы, всегда держать в памяти одно, что смерть не есть уничтожение, а только успение («уснуть» из у-сп-нуть), что и за гробом продолжается жизнь, и благо тому, кто перейдет ко Господу со спокойной совестью; поэтому просил их постараться в трудах, болезнях и сражениях не унывать, а все силы души и тела направить к тому, чтобы честно исполнить здесь на земле свой долг воина-христианина, а там, хотя бы и смерть, она тогда – блаженство; просил их также не сквернословить, объяснив им, как это оскорбительно для Бога и людей. Затем начали служить молебен; пели буквально все.
Да, истинно на всяком месте может прославляться имя Господне! Солдаты через вахмистров передали, что они очень утешены и постараются служить по совести.
Невыразимо отрадное чувство наполняет мою душу; теперь со всеми уже эскадронами молился и беседовал, всех благословил и ясно видел, как утешает и ободряет человека наша религия. Можно и скорби и лишения перенести, лишь только принести хотя бы каплю пользы этим воинам-труженикам.
Наш хозяин, старый китаец, так рад, что мы поселились в его саду и тем самым охраняем его виноградник от расхищения, что принес нам вечером два арбуза, десятка два яблок и тарелку спелого винограду в подарок.
Проснулся в 6 часов утра. Канонада продолжается. На улице суматоха: эскадроны уходят, с ними отправляется и корпусный командир. В подкрепление идут на позиции артиллерия, пехота. Линейки Красного Креста едут за ранеными: наши войска уже третий день сражаются. При виде этой картины как-то дрогнуло сердце. Боже, помоги нам! Весь день мы просидели в томительном состоянии духа, т. к. за малыми перерывами пушечные залпы продолжались постоянно. Как гром гремит раскатами, так гудит и пушечная пальба. Если бы вы знали, какое гнетущее впечатление производит беспрерывная канонада!
Сегодня получили телеграмму от государя императора: всю манчжурскую армию его величество назначает восприемниками наследника цесаревича Алексея Николаевича. Это очень ободрило всех и обрадовало.
Пришло известие о геройском подвиге корнета нашего полка Крупского. От дождей реки и речки так переполнились водой, что течение их сделалось необычайно быстрым и броды стали опасны для переправы. Но война не признает опасностей: переправляться нужно. Шла пехота через брод, и один солдат был опрокинут водой, вынесен на глубину и стал тонуть. На берегу стоял пехотный полк; но спасать никто не решился: это значило идти почти на верную смерть. В это время подъехал к реке Крупский. Волны кипели… Но Крупский, видя, что его брат во Христе, пайщик службы царской, боевой товарищ погибает; с другой стороны, помня завет св. Евангелия: «больше сей любве никто же имать, да кто душу свою положит за други своя», и завет воинский: «сам погибай, а товарища выручай», – он, не рассуждая долго, бросился с конем в бушующие волны. Вода сбила коня и перевернула. Корнет успел соскочить с него, ухватился за стремя и, подхватив под локоть утопавшего, со страшной опасностью для собственной жизни поплыл с ним и благополучно достиг берега. Радости спасенного не было конца. Да, жив еще дух Христов и дух истинного товарищества между нашими воинами. Да благословит их Бог!
Наши эскадроны отлично несут разведочную службу; особенно отличились Калинин, Залесский, Гольдгаар, Свидерский, Тимофеев, Пантелеев. Многие из них были на поле сражения, но, слава Богу, остались целы.
Мои орловские запасы все кончились; чай уже преотлично пью с казенным сахаром, который выдают нам по 10 фунтов в месяц на человека.
В 19.30 вечера снова начался дождь, и мы немного, как говорится, «подплыли», затем окопались и спали сравнительно удобно. Только сырость пронизывала все насквозь: чулки сырые, кровать сырая. Завернулся я в теплое одеяло и уснул.
Сегодняшний день прошел в большой тревоге. Бой идет со страшной силой. Масса японцев обрушилась на 10-й корпус; ему на подмогу пошел и наш 17-й корпус. Наши потери значительны; потери японцев громадны: очень уж отчаянно лезут. А 3-й корпус вполне выиграл сражение. Выстрелы становятся все ближе; очевидно, медленно, но все-таки наши отступают к Ляояну, где и будет самый ожесточенный бой.
Утром я ездил к главному полевому священнику, докладывал ему о похороненных мною с Гончаровым солдатах; принял меня очень любезно, подарил много брошюр для раздачи солдатам. Когда я ехал к нему по главным улицам города, то, право же, едва не стошнило меня от невыносимого запаха.
В 4 часа я пошел в штаб корпуса, где на чистом дворе выбрали место для богослужения. Поставили стол, убрали его цветами так, что икона Божией Матери утопала в них. Собрались офицеры, чиновники и солдаты, и мы очень торжественно отслужили всенощную, первую за все время после выезда из Орла. Пели прекрасно чиновники. Не могу выразить, как отрадно было на душе. Вместо Михаила кадило подавал и вообще прислуживал Ксенофонт. В конце всенощной приехали с позиции ген. Бильдерлинг, 1-й и половина 2-го эскадрона. Просили завтра в 9 часов утра здесь же отслужить обедницу. Вернулся я в свою палатку с облегченным сердцем.
Во время ужина приехали наши офицеры Гольдгаар и Свидерский, ездившие в бою с донесениями. Они передали, что 3-й корпус разбил японцев. Два дня держался 10-й корпус, а на третий должен был отступить: японцев оказалось четыре дивизии против наших двух. Теперь неприятель стоит уже в 15 верстах от Ляояна.
Наступила тихая лунная ночь, дождя нет.
Среди ночи вдруг раздались дикие вопли из фанзы нашего хозяина. Я быстро вышел из палатки и увидел, что в фанзе ярко пылает огонь. Оказалось, что только что умер родственник нашего хозяина пожилой китаец и по этому случаю совершалось жертвоприношение. Рано утром начались у них церемонии. Один китаец с фонарем и чайником впереди, за ним 3 молодых китайца один за другим идут покупать белую материю на саван и траур (белый цвет – траурный у китайцев). Купили и назад идут, дико завывая и выражая этим свою скорбь; вошли в фанзу и сделали усопшему по три земных поклона. Потом 3 раза тем же порядком выносили что-то написанное на белой бумаге, с завыванием несли на угол улицы и там сжигали. На воротах вывесили белый флаг в знак траура. Родные облеклись в белые балахоны и туфли; головы обернули белыми платками со спускающимися до земли концами в знак того, что слезы их по усопшем текут до земли. Привезли огромный гроб-колоду, поставили посреди двора и обмазали внутри какой-то вонючей дрянью.
Солдаты Российской империи проходят через городские ворота.