Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 13)
Навстречу нам едут китайские арбы, нагруженные женщинами. Это китайцы, предвидя сражения и разорение, перевозят своих жен и детей на север по направлению к Мукдену. При встрече с нами редкая китаянка посмотрит на нас, а большинство или закроется веером, или отвернется. Жаль мне их: ни в чем неповинные существа должны бросить свои гнезда, свои так тщательно возделанные и любимые поля и бежать с несколькими мешками гаолянной муки и бобов, чтобы вернуться потом к пустынному пепелищу.
Вот раздается визг и свист кнута: арба застряла, животные выбились из сил, а ехать надо, – сзади русские обозы, дай дорогу. Да и надо дать: ведь обозы везут хлеб и мясо на позиции солдатам, которые, может быть, под дождем день-два ничего не ели; минута дорога. Вот лежит на дороге осел, издыхает. Бедное животное! Обычно осел несет 3– 4 пуда, а теперь на него взвалили восемь пудов, да грязь до колен: не выдержал, пал.
Едем по деревне. Кумирня была, вероятно, хорошая, а теперь – одно разорение: боги разбиты в куски, которые валяются на полу, как сор; двери ободраны, поломаны; колокол разбит… Чье это дело? Одни говорят, что это – дело рук казаков; другие валят вину на хунхузов; а третьи рассуждают так: «Ведь здесь война; это обычно; да к тому же позиции близко; может быть, и японцы побывали». Может быть, это и обычно на войне, но у меня сердце сжимается от этой обычности, если только так можно выразиться. Значит, и Успенский собор Наполеон имел основание обратить в конюшню? Ведь тогда тоже была война, и такое превращение было обычно!
В 16.30 приехали благополучно в деревню Шичецзы. Вошел я в фанзу, квартиру офицеров Бодиско и Легейды, с которыми жил и Гончаров; собрались другие офицеры. И что же? Многие плачут, вспоминая погибшего товарища. Давали сто рублей китайцам, чтобы отыскали тело нашего первомученика. Но тела не нашли, подполковник Чайковский привез только всплывшую его фуражку.
Солдаты вымели двор фанзы, выгнали противных китайских черных свиней, набросали ветвей, травы; собрались 3-й и 4-й эскадроны при полной боевой амуниции; унтер-офицер с иконой встал впереди…
Ох, картина: в далекой Манчжурии, вместо храма – на дворе китайской фанзы собрались христианские воины помянуть молитвой и вечной памятью погибшего при выполнении своего долга и присяги товарища.
И грустно было нам, и вместе с тем напало на нас что-то вроде воодушевления; каждый взором говорил: «Что ж? И я исполню свой долг, когда придет час мой».
Я облачился в ризы великой княгини, взял в руки ее же крест и, обратившись к солдатам, сказал в поучение несколько слов, приглашая их после усердной молитвы за усопшего воодушевиться его примером и без страха идти на поле брани, памятуя о долге и присяге, как их исполнил корнет Гончаров. «А потому нам, живым, – сказал я в заключение: необходимо, помянув умершего, попросить себе у Господа благодатной помощи; а для этого после панихиды отслужим молебен».
«Благословен Бог наш…», – возгласил я.
«Аминь», – дружно подхватили солдатики.
И полилось наше чудное священное пение панихиды на китайском дворе. Быть может, маловато было гармонии в пении; но, где ее не хватало, там ее восполняли необычайная обстановка священнодействия и общее наше воодушевление.
Смотрю я во время молебна на небо, и хочется мне представить, что это мы поем там, на родине… Да, Господь везде; везде Его возможно славить. Вот и здесь мы молились и горячо молились; китайцы даже притихли, с удивлением наблюдая из своих фанз за нашим богослужением.
Окончили молебствие, вошли в фанзу и за чашкой чая еще раз вспомнили подробности гибели Гончарова.
Унтер-офицер из его разъезда так рассказывает: – Подъехали мы к реке Тайцзыхе. Ее перейти надо. Вижу: вода бушует. Поехал, попытал – никак невозможно. Докладываю его благородию, что мол никак невозможно. А они мне: «Коли офицер приказывает, так, значит, можно». И с этими словами они первые въехали в реку. Не успели мы и глазом моргнуть, как вода перевернула его лошадь 3 раза. Побарахталась она, выплыла; а барин наш даже и не вынырнул ни разу. Бросились искать мы да с той стороны 150 казаков. Не нашли. Видно, тело водой унесло.
Корнет Гаевский передал, что пред отправлением в разъезд Гончаров говорил: «Мне кажется, я сегодня увижу папу и маму». Предчувствие сбылось. Фуражку Гончарова и дневник я взял себе, чтобы переслать их его сестрам.
Оседлали коней. Мне дали десять человек конвоя: надо проехать 8 верст среди 2 стен гаоляна. Едем, разговариваем. Один солдат вдруг задает вопрос: – Батюшка! А правда ли, что и теперь бывает – горы растут? Вот у нас в горах спор вышел: одни говорят: «растут», а унт. – офицер Власов, что Библию прочитал, забожился, что от Рождества Христова ни одной горы не выросло.
Пришлось объяснить устройство земли и образование гор.
Встретили китайца-христианина с большим медным крестом на груди. Указывая на него, он твердил: «Католик, Езус Христус, Мария», а увидев у меня на груди крест, обрадовался и быстро зоговорил: «патер, патер». Он показал нам дорогу.
Встречается много китайцев во всем белом: значит, в глубоком трауре. О, эти ужасы войны! Помоги, Боже, терпеливо перенести их!
Приехали в свою новую стоянку уже вечером, когда было темно. Подошел обоз, и мы расположились прямо на бобовом поле. Едва дождался я палатки и кровати; свалился, как убитый.
Слава Богу, в этот день и я был полезным членом армии: я служил и молился с солдатиками, видел, как им было приятно помолиться и как они ободрились. Если буду здоров, постараюсь объезжать эскадроны.
Утром я едва поднялся с кровати: слабость, боль в костях, тошнота. Очевидно, пришла и моя очередь поболеть манчжурской лихорадкой; все ведь наши уже переболели, один я отстал.
Решили перейти с этого неудобного бивака. Николай Владим.[25] нашел на берегу озерца под деревьями хорошее местечко, куда к 11 часам утра и переехали. Разбили палатки в тени деревьев. Почти рядом линия железной дороги, бегут поезда в… Россию, и мы грешные, как дети, мечтаем и представляем себе, будто мы сидим в вагоне у окошечка и катим на милую родину; с каждым поворотом колеса мы ближе к вам. Но прошел поезд; оглянулись… – палатки, кони, фуры, китайцы, грязь… Вздох и шопотом молитва… Да будет воля Божия над нами! Господь все устроит.
Сегодня закончился 33-й год моего земного бытия, и настал 34-й. Благослови, Господи!
Часов до 4-х была хорошая погода; я тем не менее сильно разболелся и лежал в палатке. Предполагали служить всенощную, не смог.
Часов с 5 пошел сильный дождь. Сразу все превратилось в липкую грязь; льет, не переставая. Под дождь и улеглись. Палатка наша долго терпела, потом стала немного протекать: кругом закапало, стало сыро. В палатку залезли спасаться масса мух, козявок, пауков, двухвосток. Я лежал в сапогах и одежде, укрывшись еще одеялом и непромокаемым плащом, и всю ночь промучился от страшной головной боли. День 1 августа был для меня самый трудный: была рвота, температура доходила до 39°. Спасибо великой княгине: ее лекарство «от малярии» спасло меня. Весь день ни одной крошки не ел, пил по глотку холодный чай. Ксенофонт и Михаил не отходили от меня, искренно сокрушаясь. Благодарение Господу, болезнь моя оказалась обыкновенной здешней лихорадкой, и 2 августа я стал оправляться, а 4-го был уже совершенно здоров.
Здесь страшно трудно достать что-либо из местного: все занято войсками, так что нам и фанз не хватило. И вот Ксенофонт вдруг куда-то исчез; оказывается, он, забыв совершенно о разных хунхузах, обошел окрестные деревни и достал-таки двух маленьких цыплят, о чем, явившись, он с торжеством и объявил. В свою очередь и Михаил тоже отличился: он также вдруг пропал, и от Ксенофонта я узнал по секрету, что Михаил, зная, как я люблю лимоны, сел в поезд и уехал за ними за 50 верст в… Мукден (в Ляояне их нет). Вечером 2 августа Михаил действительно привез 10 свежих лимонов и несколько мягких булок. Да, вот любовь! Спасибо им, этим истинно добрым душам; участие их до глубины души трогало меня.
С 31 июля и до 5 августа дождь лил непрерывно. Все у нас промокло, отсырело, заплесневело: палатки, погребцы, белье, сапоги, кровати – все зеленое. У меня осталось немного сухарей; так они сделались снова хлебом: как будто и не сохли никогда. Перья в погребце заржавели. Со страхом и трепетом открыл я дароносицу… И что же? Св. Дары, к моему глубокому удивлению и радости, не зацвели. Видно, Господь хранит. Озера и реки разлились и слились с дорогами, превратившимися в реки. Вблизи нас шла хорошая сухая дорога (здесь все дороги в углублении); теперь она представляет собою речку, и наши солдаты около своей телеги поймали рыбу-красноперку. Я сам это видел. Делопроизводитель и адъютант живут в одной палатке. Пошли они к писарям. В это время вдруг прорвалась вода и затопила их палатку. Когда они пришли, то насладились очень интересным зрелищем: их погребцы, чемоданы, подушки, туфли плавали по воде. Мы спаслись благодаря только тому, что наша палатка стояла повыше, на холмике. Перед нашим биваком перевернулась одна фура: лошадь упала и чуть и захлебываясь.
Прошли мимо нас пехотные полки. Господи, что это за зрелище! Это было прохождение 6000 мучеников. Они уже больше года здесь: обносились, оборвались, ни погонов нет ни у кого, ни шинелей, ни сумок, ни белья; что на себе только, то и есть; остальное побросали при отступлении с позиции. Многие из старых в шляпах вместо фуражек, в шапках, драных поддевках; у некоторых головы обвязаны тряпками; много босых, в опорках; лица бледны; в одной руке ружье, в другой палка. Они уже не раз сражались. Шагают под проливным дождем, переходят по пояс в воде дороги-речки. И однако уныния никакого не заметно: идут, шутят, острят друг над другом, смеются. Истинные герои! Часа три продолжалось это прохождение. Офицеры идут тут же наравне с солдатами. Первый раз в жизни я увидел такое ужасное зрелище.