Мишель Зевако – Смертельные враги (страница 57)

Услышав заверения Пардальяна, что он останется в живых и вырвется из своей нынешней могилы, Фауста содрогнулась и принялась с тревогой спрашивать себя — все ли необходимые меры она приняла, не ускользнула ли от нее, несмотря на всю тщательность приготовлений, какая-нибудь возможность бегства для Пардальяна. И потому она неуверенно спросила его:

— Так ты думаешь, Пардальян, будто ты спасешься, как и в предыдущих случаях?

— Разрази меня гром! — заверил шевалье.

— Почему же? — произнесла Фауста, задыхаясь. Язвительным тоном, от которого у нее заледенело сердце, он ответил:

— Потому что, как я вам уже сказал, нам предстоит свести счеты… Потому что я наконец понял: вы — не человеческое существо, но извращенное, вредоносное чудовище; щадить вас, как я это делал до сих пор, было бы не просто безумием — это было бы преступлением… Ваши злость и коварство переполнили чашу моего терпения, и я наконец решил сокрушить вас… Я вижу — самой судьбой предначертано, что Пардальян усмирит Фаусту и победит ее… Так что вы видите — вам не удастся меня убить, как вы того желаете, и мне суждено выйти отсюда живым. Теперь, когда я осознал, что вы не женщина, а чудовище, порождение ада, я предупреждаю вас: берегитесь, сударыня, берегитесь, ибо я говорю вам правду — в тот день, когда эта рука опустится на плечо Фаусты, настанет ее последний час, она искупит все свои преступления, и мир будет избавлен от бедствия по имени Фауста!

Пока Пардальян ограничивался объяснением, почему он был так уверен, что избегнет всех ее ударов, Фауста слушала, трепеща, и суеверно, точно заклинание, повторяла:

— Да, да, он спасется, как он и говорит, это предначертано, это неотвратимо… Фаусте не удастся нанести удар Пардальяну, ибо ему самому суждено убить Фаусту!..

Однако когда Пардальян, не без причины разъяренный, со все большим и большим ожесточением стал говорить, что близок тот час, когда он отплатит ей и заставит ее искупить все грехи, неукротимая натура этой женщины одержала верх.

Угрозы такого человека, грозившего крайне редко и никогда — попусту, эти угрозы, которые совершенно обоснованно поселили бы ужас в самом мужественном и твердом сердце, Фаусту, напротив, вовсе не обескуражили и не напугали, а лишь вернули уверенность ее воинственной натуре.

Она тотчас же вновь обрела трезвость ума и хладнокровие и потому очень спокойно ответила:

— Не волнуйтесь, шевалье, я поберегусь и сделаю так, что вы никогда больше не сможете принести мне вред.

— Однако, — пробурчал Пардальян, — я вновь призываю вас остерегаться… И извините, сударыня, но я буду с вами несколько бесцеремонен… Не знаю, быть может, это действует яд, которого вы для меня не пожалели, но суть дела в том, что я безумно хочу спать. Прервем же эту интересную беседу; с вашего позволения, я лягу на эти плиты, хотя они вовсе не напоминают пуховики; и все же придется мне довольствоваться ими, раз уж Ваше Святейшество не изволило даровать приговоренному к смерти даже жалкой охапки соломы — так-то было бы, не в упрек вам будь сказано, все же менее бесчеловечно… Засим — спокойной ночи!..

И Пардальян, чувствуя, как под действием тлетворных миазмов, порожденных отравленной пастилкой, силы покидают его и все кружится в раскалывающейся от боли голове, укутался в свой плащ и постарался устроиться поудобнее на холодных плитах.

— Прощай, Пардальян, — тихонько сказала Фауста.

— Нет, не прощай, клянусь всеми чертями! — еще смог насмешливо воскликнуть шевалье, уже наполовину спавший. — Нет, не прощай, а до свидания… Проклятье! Мы еще свидимся… нам еще нужно кое-что уладить…

Последние слова замерли у него на губах; теперь он лежал неподвижно, застывший, словно труп, заснувший… может быть, умерший.

Глава 21

УКРОЩЕННЫЙ ЦЕНТУРИОН

Фауста подождала еще некоторое время, внимательно прислушиваясь, и не услышала ничего… кроме биения собственного сердца, стучавшего вдвое быстрее обычного. Она позвала Пардальяна, она еще что-то ему говорила. Но как она ни напрягала слух, никакой ответ не долетел до нее.

Тогда она выпрямилась и медленно вышла; по-видимому, всецело положившись на принятые ею меры, она даже не стала закрывать за собой дверь.

Она вернулась в тот кабинет, где мы видели ее беседующей с Центурионом, и долго размышляла там, недвижно замерев в своем кресле. В ее голове с неотступностью навязчивой идеи вновь и вновь упрямо возникал не самый важный вопрос:

«Обманул меня Магни или нет? Сонное зелье это или яд?»

Этот вопрос неизбежно приводил к главному, к единственному, который имел для нее значение: «Умер он или просто заснул?»

Тяжело дыша, испытывая истинную муку, будто от физической пытки, при мысли о том чудовищном злодеянии, что она свершила, Фауста все-таки делала из этого логические выводы, и ни настоящая боль, ни тревога перед лицом неопределенности не могли затуманить ясность ее ума.

«Умер… тогда я победила!.. Тогда, освобожденная от этой любви, ниспосланной мне Богом в качестве испытания, моя душа, одержав победу, станет неуязвимой. Я смогу вновь обратиться к своей миссии, уверенная в себе, уверенная отныне в своем торжестве, ибо единственное препятствие, преграждавшее мне дорогу, по моей воле устранено.

Только уснул — тогда все, возможно, придется начать сначала!.. Кто может знать что-либо наверняка, когда речь идет о Пардальяне?.. Если бы я могла проникнуть к нему… один удар кинжала, пока он спит — и все было бы кончено… Что за роковая мысль — приказать выбросить ключ от подземелья!.. Принятые мною меры предосторожности обращаются против меня же самой… Я была так уверена в успехе… но убежденность этого неукротимого человека заронила сомнение и нерешительность в мою душу. Теперь, возможно, мне придется ждать долгие дни, и пока он будет медленно умирать в своей могиле, я тоже буду медленно гибнуть от неопределенности, тревоги и страха, да, от страха, и так до того момента, когда я окончательно уверюсь, что он расстался с жизнью… а это будет нескоро, очень нескоро».

Она сидела так еще довольно долго, размышляя и строя планы.

Наконец, приняв, по-видимому, твердое решение, она ударила в гонг.

На его звуки появился человек, угодливо склонившийся перед нею.

Этот человек был домочадец, подручный и якобы кузен Красной Бороды, то бишь дон Центурион.

— Многоуважаемый Центурион, — сказала Фауста тоном монархини, — да, действительно, меня не обманули на ваш счет. В умелых и надежных руках вы сможете быть ценным помощником. Вы с честью справлялись со всеми поручениями, которые я давала, чтобы испытать вас. Следует признать, вы исполняли мои приказания умно и скоро. Я готова принять вас окончательно к себе на службу.

— Ах, сударыня, — вскричал Центурион вне себя от радости, — поверьте, мое рвение и моя преданность…

— Не надо лишних заверений, — высокомерно прервала его Фауста. — Принцесса Фауста платит по-королевски как раз для того, чтобы ей служили со всем рвением и преданностью… Что касается верности, то мы сейчас об этом поговорим. Главное же — чтобы вы твердо усвоили: вы никогда не найдете другого такого хозяина, как я.

— Это верно, сударыня, — смиренно признался Центурион, — вот почему я счел величайшим счастьем и огромной честью для себя поступить на службу к такой могущественной принцессе.

Фауста строго кивнула головой и спокойно продолжала:

— Вы, многоуважаемый Центурион, бедны, безвестны и презираемы всеми — особенно теми, кто нанимает вас на работу. Вы образованны, умны, бессовестны, и однако, невзирая на ваше бесспорное умственное превосходство, вы останетесь тем, кем вы есть: человеком для грязной работы, странной и чудовищной смесью наемного убийцы, шпиона, священника, головореза — короче, всего того низкого и скверного, что пожелают от вас. Вас нанимают то в одном вашем обличье, то в другом, но каковы бы ни были оказываемые вами услуги, у вас нет надежды возвыситься над низким сословием. Вас выгодно оставлять в тени.

— Увы, сударыня, вы сказали мне, без прикрас и не щадя моего самолюбия, сущую правду, — ответил Центурион, и на его бесстрастном лице невозможно было различить, насколько задела его эта безжалостная истина.

Фауста секунду вглядывалась в него со жгучим любопытством, а затем продолжала с улыбкой:

— Вот что вы есть сейчас и вот чем вы останетесь, ибо ваши нынешние обязанности, низменные и бесчестные, в соединении с вашим небезупречным прошлым, всегда будут мешать вам вырваться из той клоаки, где вы находитесь. И, наконец, дело еще и в том, что, хотя вы и взяли себе приставку «дон», ваше дворянство более чем сомнительно, а ведь, за исключением служителей церкви, те, кто стремится к высоким должностям, должны быть благородного происхождения. Ведь так?

— К несчастью, да, сударыня.

— И все же, невзирая на все эти препятствия, вы строите обширные и честолюбивые планы.

Фауста на мгновение умолкла, устремив на встревоженного Центуриона свой ясный взгляд. Затем она обронила:

— Я могу осуществить эти ваши честолюбивые планы… и сделать многое из того, о чем вы могли разве что мечтать. И это могу только я, ибо только я, обладая достаточным могуществом, имею сверх того независимый ум, чтобы не позволить предрассудкам остановить меня.

— Сударыня, — пролепетал Центурион, опустившись на колени, — если вы совершите то, что обещаете, я стану вашим рабом!