Мишель Зевако – Смертельные враги (страница 59)

Задавая этот вопрос намеренно безразличным, равнодушным тоном, Фауста устремила, однако, свой ласковый взгляд на карлика, внимательно изучая его лицо.

Тот вздрогнул, явно удивленный этими словами. Безусловно, помогая убить Пардальяна, он вовсе не думал о том, что тем самым он причиняет большое горе людям, которые любят шевалье. Но вникать в подобные тонкости было Эль Чико не по силам. Поэтому он пожал плечами и пробурчал что-то неясное — Фаусте не удалось разобрать, что именно.

Видя, что ничего от него не добьется, она повела рукой, словно призывая его потерпеть минутку, и чуть слышным голосом отдала Центуриону приказ; тот немедленно исчез.

— Сейчас принесут обещанные деньги, — сказала она, подходя к маленькому человечку. — Для вас это значительная сумма.

Глаза карлика загорелись, лицо его просияло, но он ничего не ответил.

В этот момент Центурион вернулся и положил перед Фаустой мешочек; Чико увидел этот мешочек и больше уже не спускал с него глаз.

— Здесь, — тихо продолжала Фауста, — не две тысячи ливров, а пять… Берите, они ваши.

Слова принцессы совершенно ошеломили карлика. Сумма была такая огромная, такая неслыханная, что Эль Чико широко раскрыл глаза и застыл на месте, лепеча прерывающимся от волнения и радости голосом:

— Пять тысяч ливров!..

— Да! — кивнула Фауста, улыбаясь.

— Для меня?

— Для вас. Берите же!

Сказав это, она подтолкнула мешочек поближе к маленькому человечку, и тот, внезапно обрети подвижность, стремительно схватил его и прижал обеими руками к груди. Он словно боялся, что кто-нибудь отберет у него деньги, и машинально повторял, не в силах поверить своему счастью:

— Пять тысяч ливров!

— Да, ровно столько, — подтвердила Фауста; она, казалось, забавлялась первобытной радостью карлика. — Можете проверить.

Эль Чико живо поднес руку к шнурку, которым был завязан мешочек; карлику явно не терпелось немедленно убедиться, что над ним не насмехаются. Однако шнурок так и остался неразвязанным. Восторженные глаза Эль Чико остановились на Фаусте. Она показалась ему такой ласковой, такой доброй и милой, что он успокоился. Он решительно покачал головой в знак того, что всецело доверяет такой красивой и щедрой даме, и внезапно громко рассмеялся. Однако в его смехе было что-то пугающее. Смех этот очень походил на судорожные рыдания; по загорелым щекам Чико медленно текли слезы, а его взор был устремлен куда-то вдаль, словно человечек наблюдал за каким-то чудным видением; он тихонько повторял, заикаясь, жалобным голосом:

— Богатый! Я богатый!.. Не хуже короля!..

Если Фауста и была поражена таким странным проявлением радости, то она никак этого не показала. Она оставалась по-прежнему серьезной, чуточку растроганной — растроганность была, возможно, напускной, но казалось такой естественной, была так замечательно разыграна, что даже люди куда менее простодушные, чем карлик, ничего бы не заподозрили. С самым доброжелательным видом чарующим голосом она произнесла:

— Вот вы и впрямь богаты. Теперь вы сможете… жениться на той, кого любите.

При этих словах Эль Чико сильно вздрогнул. Он покраснел, затем побледнел и устремил на Фаусту растерянный взгляд, в котором читался смутный ужас. А Фауста, которая сказала это, как говорится, ради красного словца, наобум, не имея в виду ничего определенного, не позаботившись заранее, как она имела обыкновение делать, раздобыть точные сведения об этом человеке, которого она посчитала слишком незначительным, — так вот, Фауста на всякий случай отметила для себя странную взволнованность юноши.

Однако Эль Чико принялся энергично мотать головой, отрицая подобную вероятность, и тогда принцесса серьезно сказала:

— Почему же нет? Сердцем и годами вы мужчина. Отныне вы богаты. Почему бы вам теперь не подумать о том, чтобы вступить в брак, обзавестись своим домом? Вы маленького роста, это верно, но вы не безобразны. При вашем маленьком росте вы замечательно сложены, можно даже сказать, что вы красивы. Не отрицайте. Я вижу — вы любите, так почему же вы не будете любимы?.. Поверьте мне, вы можете быть счастливы, как и все.

Слушая эту красивую даму, говорившую с ним так ласково, убежденно, без всякой насмешки, Эль Чико широко открыл восхищенные глаза. Он «пил мед», пользуясь образным народным выражением, он верил всему, он уже почти не сомневался в себе.

И все-таки счастье, которое ему показали сквозь щелочку, представлялось ему недостижимым — он горько усмехнулся, и Фауста поняла, что настаивать не стоит.

— Ступайте, — сказала она ласково, — и помните: если вам понадобится помощь — то ли в ваших отношениях с той, кого вы любите, то ли в ваших отношениях с ее семьей, — я всегда буду готова выступить в вашу защиту. Я могущественна, очень могущественна, мне вполне по силам уладить ваши дела, и хорошо бы вам помнить об этом. А теперь идите.

Эль Чико, донельзя взволнованный, не нашел даже слов для выражения благодарности. Качаясь, словно пьяный, он направился к двери, позабыв поклониться знатной красавице; он уже собирался переступить порог, когда вдруг обернулся, бросился обратно к Фаvere, схватил ее руку, томно свисавшую с подлокотника кресла, и запечатлел на ней горячий поцелуй. Затем он стремительно выскочил из комнаты — богатый и счастливый.

Фауста не пошевелилась, не произнесла ни слова.

Любые проявления поклонения она принимала так, как подсказывала ей безошибочная интуиция. Она намеренно оскорбила пресмыкавшегося у ее ног Центуриона (чье раболепное поведение, заметим в скобках, вполне отвечало духу той эпохи). Благодарность же карлика она приняла с благожелательной мягкостью. С первой минуты разговора с Эль Чико Фауста разыгрывала роль доброй и великодушной богатой дамы — а актриса она, как мы знаем, была превосходная.

Когда Эль Чико вышел, она подумала: «Теперь этот коротышка позволит ради меня изрубить себя на куски. Но что это за женщина, в которую он влюблен, и почему, показалось мне, я различила что-то вроде ненависти в его словах о Пардальяне? Надо узнать все подробнее; этот карлик будет, возможно, мне полезен».

Придя к такому решению, она на время приказала себе забыть о маленьком человечке, встала, приподняла портьеру и, прежде чем исчезнуть за ней, обратилась к Центуриону, стоявшему молча и неподвижно:

— Действуйте, как было условлено, и сразу же приходите ко мне в молельню.

Не дожидаясь ответа, уверенная, что ее повеление будет исполнено, она неслышно удалилась.

Принцесса пошла по коридору и остановилась перед той дверью, за которой находилась Жиральда. Прильнув к смотровому отверстию, она заглянула в комнату.

Жиральда лежала на широкой кушетке и мирно спала под действием одурманивающего снадобья.

«Скоро она проснется», — подумала Фауста; она отошла от двери и продолжила свой путь.

Войдя в комнату, которую она ранее указала Центуриону, Фауста села и принялась ждать. Дверь она оставила широко открытой. Молельня была небольшой, очень просто обставленной. Спустя несколько минут на пороге появился Центурион; не заходя внутрь, он сказал:

— Все исполнено, сударыня. Осторожность требует, чтобы мы как можно скорее скрылись отсюда. Можно предположить, что они придут, чтобы осмотреть весь дом.

Фауста махнула рукой, давая понять, что время еще есть, и снова погрузилась в размышления, не обращая более внимания на Центуриона, который ждал ее, не двигаясь с места.

О чем она думала? Какие новые планы выстраивались в ее голове?

Прошло несколько минут, показавшихся Центуриону очень долгими. Наконец Фауста поднялась и подала ему знак войти.

— Сударыня, — повторил наемный убийца, сделав несколько шагов, — нам пора уходить.

— Прикройте дверь, но не захлопывайте ее, — спокойно приказала Фауста.

Центурион, явно заинтригованный, не говоря ни слова, повиновался. Когда он, прикрыв дверь, обернулся, то заметил в толще стены узкое отверстие, до тех пор невидимое из-за широко распахнутой двери.

— Потайной ход, — прошептал он, — теперь я понимаю.

— Возьмите факел, — сказала Фауста, — и посветите мне.

Центурион взял факел и направился к потайной двери. За ней прямо на уровне пола начиналась лестница. Он стал спускаться, освещая путь Фаусте; та закрыла за собой таинственную дверцу, и хотя Христофор искоса следил за принцессой, ему не удалось проникнуть в тайну дверного запора.

Спустившись ступенек на двадцать, они очутились в подземной галерее — достаточно широкой, чтобы два человека могли идти в ней бок о бок, и достаточно высокой, чтобы даже рослый мужчина мог не пригибать голову. Пол в этом подземелье был посыпан мелким песком, приятным для ходьбы и заглушающим шум шагов лучше, чем самый густой и самый мягкий ковер.

Пройдя довольно большое расстояние, Центурион обнаружил поперечную галерею. Он остановился, обернулся к своей повелительнице и спросил:

— Куда мы направимся — направо или налево?

— Стойте там, где вы сейчас находитесь, — ответила Фауста.

И подойдя к стене, она без колебаний, не тратя времени на поиск, взялась за некий камень, который оказался на самом деле небольшой доской, раскрашенной так умело, что она совершенно сливалась с окружающими ее настоящими камнями.

За снятой дощечкой было маленькое углубление.

Фауста просунула туда руку и привела в действие спрятанную там пружину. Тотчас же послышался щелчок, и в нескольких шагах от них в стене открылся проем.