Мишель Зевако – Капитан (страница 6)
При этих словах на губах принца Конде появилась тусклая улыбка. Он поклонился, а затем погрузился в глубокую задумчивость, вероятно, подсчитывая будущие доходы от налогов во вверенных ему провинциях.
— Что до вас, герцоги, графы, шевалье, — вновь заговорил Карл Ангулемский, — то вам я ничего не обещаю, ибо на все будет ваша воля. Я мечтаю быть лишь первым дворянином моего королевства, исполнителем ваших желаний. Итак, пусть каждый из вас к следующей нашей встрече составит список того, что хотел бы получить для себя и для своих близких, — я заранее все утверждаю.
Всеобщее ликование достигло апогея.
«Не подать ли и мне списочек?» — сказал Капестан самому себе.
— Господа, — продолжал герцог Ангулемский, — благодаря вашему решению со всеми раздорами покончено: отныне между мной и моими кузенами Гизом и Конде нет места соперничеству. Беру на себя торжественное обязательство чтить права и привилегии знати. Теперь нам пора расходиться. На следующем собрании, которое состоится в Париже в моем дворце двадцать второго августа, я извещу вас, с помощью каких мер, согласованных на тайном совете, намереваемся мы достичь нашей цели. Прежде всего нам необходимо избавиться от жалкой интриганки Марии Медичи и от ее презренного любовника Кончино Кончини; затем от этого негодяя Альбера де Люина и, наконец, от опасного честолюбца — герцога де Ришелье! Невозможно более терпеть, чтобы могущественные и высокородные сеньоры с трепетом склонялись перед властью этого прелата.
Тут голос графа Овернского зазвучал глухо, и в гробовой тишине, воцарившейся в комнате, тяжело упали зловещие слова:
— Вы узнаете, каким образом мы добьемся того, чтобы французский трон вновь стал свободным… Юный Людовик XIII приговорен… Ваше решение будет исполнено!
Побледневшие заговорщики содрогнулись, а герцог Ангулемский с мрачной торжественностью закончил:
— Как? Вы это узнаете. Но уже сейчас, господа, я могу, обнажив голову и преклонив колено, провозгласить, подобно герольду: король умер!
— Да здравствует король! — угрюмо отозвались заговорщики, и каждый вытянул руку, словно присягал государю.
Харчевня «Сорока-воровка» вновь опустела. Герцог Ангулемский, найдя Сен-Мара у дверей, сжал его в объятиях:
— Дорогой мальчик, — прошептал он на ухо маркизу, — отправьте к своему благородному отцу верхового с известием, что вопрос о вашем браке с моей дочерью окончательно решен. Приходите ко мне через час, я познакомлю вас с невестой.
Сен-Мар побледнел. Сен-Мар вздохнул, прошептав какое-то имя — но не имя Жизель! А граф Овернский, выйдя с постоялого двора в сопровождении герцога де Гиза и принца Конде, направился к дому с привидениями. Поднявшись по лестнице вместе со своими спутниками, он крикнул:
— Эй, Бургонь, Рэмбо! Где вы?
В доме царила пугающая тишина.
— Жизель! — с тревогой воскликнул граф. — Господа, прошу прощения. Меня охватывает страх, я чувствую, что случилось какое-то несчастье. Ни звука! Доченька моя! Жизель!
Карл Ангулемский уже не был Карлом X… это был отец, потерявший голову от горя. Он метался по дому, зовя Жизель, и наконец оказался в комнате, где стоял накрытый для ужина стол. Быстро окинув взглядом сдвинутые приборы, разрезанный пирог и пустые бутылки, герцог, шатаясь, подошел к камину, схватил бумагу, приготовленную для совещания, мгновенно прочел расписку и испустил душераздирающий вопль:
— Здесь побывал какой-то негодяй… разбойник, бандит! Это он! О, сомнений быть не может! Человек по имени Капестан… это он похитил мою дочь!
И герцог Ангулемский рухнул на пол, как подкошенный…
Герцог де Гиз и принц Конде склонились над ним. Оба были очень бледны. Кто знает, какие мысли бродили в головах этих людей, мечтавших о троне? Они одновременно приподнялись, пристально глядя друг другу в глаза.
Вероятно, каждый из них угадал, о чем думает другой… и, вероятно, догадка эта была ужасной, ибо лица их покрыла мертвенная бледность. Первым решился заговорить Конде. Он спросил очень тихо, хриплым голосом:
— Вы согласны с тем решением, что было принято полчаса назад?
— Нет! — процедил сквозь зубы Гиз. — А вы?
— Нет! — глухо бросил Конде. — Если бы и мы могли сказать вслед за ним: король умер!
Гиз вновь склонился над распростертым на полу телом. Рука молодого герцога, словно повинуясь инстинкту, метнулась к поясу, за которым что-то поблескивало… Но в этот миг граф Овернский открыл глаза.
«Поздно!» — мрачно подумал Конде.
Гиз отпрянул; в следующую секунду граф уже стоял на ногах.
— Господа, — пробормотал несчастный отец, — простите мне мою слабость… эта мука невыносима!
— Вполне естественно, — отозвался Гиз. — У вас такая прелестная дочь!
— Она была бы лучшим украшением вашего двора, сир! — добавил Конде.
— Нет у меня больше двора и не называйте меня сиром! — произнес герцог Ангулемский. — Пока я не найду ее… пока не схвачу мерзавца, посмевшего оставить свое имя на этом листке бумаги… Пока этого не случится, я ни на что не способен… я просто труп!
Он умолк, ибо его душили рыдания. «Стало быть, подписание договора откладывается», — подумал Конде.
Гиз, со своей стороны, размышлял:
«Я замешкался на какую-то секунду… возможно, это мгновение будет стоить мне короны!»
— Итак, наше соглашение мы подпишем позже, — продолжал граф Овернский. — Господа, невзирая на смертельный риск, я немедленно отправляюсь в Париж… я обшарю улицу за улицей, дом за домом, но этот Капестан умрет от моей руки… Я найду дочь!
Через десять минут герцог де Гиз и принц Конде, пустив лошадей в галоп, исчезли в ночи…
Глава 2
Тем временем шевалье де Капестан ворочался на своей скверной кровати в «Сороке-воровке». Воспользовавшись суматохой, возникшей при разъезде таинственных гостей, он проскользнул к себе. Разгоряченное воображение не давало ему уснуть. Юноша бормотал:
— Король умер… да здравствует король! Значит, они приговорили к смерти маленького короля! Они убьют его! Что же делать? Разоблачить заговорщиков? Чтобы я превратился в доносчика! Но как же остановить этого графа Овернского… О, я ненавижу его всей душой! Как же помешать ему расправиться с бедным малышом… с королем…
Но тут Капестана наконец сморил сон. Усталость взяла свое…
Однако уже через четыре или пять часов шевалье был на ногах. Осмотрев раны, полученные накануне, он пришел к выводу, что ни одна из них не помешает ему сесть на лошадь.
Затем он облачился в костюм, который раздобыл столь удивительным способом, и позвал хозяйку, а та, увидев его в великолепном наряде, даже вскрикнула от изумления.
— Похоже, вы удивлены, — промолвил шевалье. — Я объясню вам все в двух словах. Этой ночью ко мне являлась белая дама… она оказалась феей: едва дотронулась до меня своей волшебной палочкой, как я совершенно преобразился. Сколько с меня причитается? — добавил он, небрежно доставая из кармана горсть пистолей.
— Монсеньор, — пролепетала хозяйка, — умоляю простить меня за вчерашний прием. Но как мне было догадаться?.. Возможно, монсеньор окажет нам честь и пробудет у нас несколько дней? В округе нет постоялого двора лучше этого. Спросите у любого, кто такая Николетта, владелица «Сороки-воровки»…
— Имя сладкое и душистое, постоялый двор выше всяких похвал… но мне пора ехать, дражайшая мадам Николетта! — с обезоруживающей улыбкой заявил Капестан.
— Как? — переполошилась женщина. — Вы не отведаете жареных пескарей, только вчера выловленных из Сены? Таких вам больше нигде не подадут!
— Вы меня соблазнили! — вскричал, смеясь, шевалье. При виде встревоженной физиономии госпожи Николетты он мгновенно забыл все обиды. — Жареные пескари — это моя слабость… — со вздохом признался юноша.
Поняв, что прощена, госпожа Николетта присела в глубочайшем реверансе, а затем со всех ног кинулась на кухню. Вскоре шевалье уже сидел за столом в большом зале, поглощая превосходнейшую жареную рыбу и запивая ее сомюрским вином.
После всего того, что с ним случилось, Капестан яснее, чем когда-либо, сознавал: ему необходимо как можно скорее заручиться поддержкой всемогущего покровителя, которым должен стать для него Кончино Кончини, маршал д'Анкр. Но мысли шевалье постоянно возвращались к белой даме и Карлу Ангулемскому. Молодой человек догадывался, что между этими людьми существует какая-то таинственная связь. Но что их может объединять?! От «Карла X» и других заговорщиков юноша естественным образом переходил, логически рассуждая, к Людовику XIII, а от короля — к тому незнакомому сеньору, который пытался похитить девушку.
И тогда он вновь начинал думать о ней:
«Кто эта девушка? Как она красива! Увижу ли я ее хоть когда-нибудь? Но зачем мне ее видеть? Она, конечно, из такой знатной семьи, что мне на нее и глаз поднять нельзя. Надо поскорее забыть о ней…»
Около девяти часов утра Капестан, вскочив на Фан-Лэра, неторопливо двинулся в сторону Парижа. Шевалье с наслаждением вдыхал свежий утренний воздух, напоенный ароматами цветов и трав; юноша не замечал, что за ним на некотором расстоянии следует другой всадник. А тот сверлил спину Капестана злобным взглядом. Это был Ринальдо, правая рука Кончино Кончини!
— Езжай, — шептал Ринальдо, — езжай, дьявол, теперь ты от меня не уйдешь. О, какая сладкая месть нас ожидает!
Нет, Капестан не видел своего врага! А если бы и увидел, то вряд ли бы узнал. Шевалье и в голову не приходило, что за ним следят. В этот момент он был всецело поглощен воспоминаниями о своем недавнем прошлом, о своей такой еще недолгой жизни.