Мишель Уэльбек – Серотонин (страница 6)
Мне даже расхотелось гулять у озера в ожидании ужина, я пришел в ужас от одной только кощунственной мысли об этой прогулке и нехотя напялил пиджак (все-таки допив предварительно шампанское), чтобы проследовать в ресторан отеля, отмеченный звездочкой в мишленовском путеводителе, где Джон Арган подвергал
Еще одно куда более прискорбное нововведение, появившееся уже после того, как я побывал здесь с Камиллой, заключалось в оснащении номеров детекторами дыма. Я их приметил уже с порога, понимая, что, учитывая высоту потолка – по меньшей мере метра три, а то и четыре, – мне не удастся их вырубить. Проканителившись пару часов, я обнаружил в шкафу дополнительные одеяла и лег спать на балконе – благо ночь была теплой, а я, помню, и не такого натерпелся в Стокгольме, куда ездил на конгресс по свиноводству. Одна из фарфоровых чаш из-под сладостей вполне сгодится под пепельницу; утром я ее просто помою, зарыв окурки в жардиньерке с гортензиями.
Третий день путешествия тянулся бесконечно, создавалось ощущение, что трасса A10 вся целиком на ремонте, а на выезде из Бордо мы два часа проторчали в пробке. В состоянии крайнего раздражения я доехал до Ньора, одного из самых уродливых городов, какие мне приходилось видеть. Юдзу не сумела сдержать изумленной гримасы, сообразив, что на эту ночь мы остановимся в «Меркюр-Маре-Пуатвен». С какой это стати я подвергаю ее таким унижениям? Унижениям к тому же напрасным, потому что администраторша с плохо скрываемым злорадством сообщила мне, что с недавних пор «по многочисленным просьбам клиентов» отель принимает исключительно некурящих, – да, на их сайте это еще не объявлено, о чем она сожалеет.
На следующий день, ближе к вечеру, когда мы подъезжали к Парижу, я впервые в жизни испытал облегчение, завидев вдалеке очертания его пригородов. В молодости каждое воскресенье я отправлялся вечером из Санлиса, где прошло мое счастливое детство, в Париж, поскольку учился в центре города, и, проезжая через Виллье-ле-Бель, Сарсель, Пьерфит-сюр-Сен и Сен-Дени, отмечал, как возрастала постепенно плотность населения, плодились кварталы многоэтажек, перепалки в автобусе становились все агрессивнее, ощущение опасности усиливалось буквально на глазах, и всякий раз, неизменно, с небывалой остротой меня охватывало чувство, что я возвращаюсь в ад, в ад, созданный людьми по своему вкусу. Теперь все изменилось, поднявшись по социальной лестнице хоть и без особого блеска, но достаточно высоко, я мог отныне и, надеюсь, навсегда избежать физического и даже визуального контакта с опасными классами общества, я пребывал теперь в своем личном аду, который я сам создал себе по своему вкусу.
Мы жили в большой трехкомнатной квартире на двадцать девятом этаже башни «Тотем», причудливой ячеистой конструкции из бетона и стекла на четырех гигантских ногах из необработанного бетона, напоминавшей отвратные на вид, но, говорят, вкуснейшие грибы под названием, если не ошибаюсь, сморчки. Башня «Тотем» находится в самом центре квартала Богренель, прямо напротив Лебединого острова. Меня воротило от нашей многоэтажки и от всего квартала Богренель тоже воротило, но Юдзу обожала этот гигантский бетонный сморчок, она буквально «сразу в него влюбилась», о чем заявляла всем гостям, во всяком случае в первое время, впрочем, может, и теперь заявляла, но я давно перестал общаться с гостями Юдзу, за минуту до их появления запирался у себя в комнате и весь вечер носа оттуда не показывал.
Мы уже несколько месяцев спали в разных комнатах, я оставил ей «супружескую спальню» (супружеская спальня, уточняю для моих читателей из народа, это обычная комната с гардеробной и ванной), а сам занял «комнату для друзей», пользуясь смежной с ней душевой, – душевой мне было вполне достаточно: почистил зубы, принял душ, и готово.
Наши отношения достигли терминальной стадии, ничто уже не могло бы их спасти, да и незачем, однако нельзя не признать, что у нас была квартира с так называемым «великолепным панорамным видом». Окна гостиной и супружеской спальни выходили на Сену, за ней, по ту сторону 16-го округа, виднелся Булонский лес, парк Сен-Клу и так далее; в ясную погоду на горизонте маячил даже Версальский дворец. Окна моей комнаты выходили непосредственно на соседний «Новотель», до которого было рукой подать, и поверх него – на большую часть Парижа, но это зрелище меня не занимало, я никогда не раздергивал двойные шторы, потому что меня воротило не только от квартала Богренель, меня воротило и от Парижа, я испытывал отвращение к городу, где кишмя кишели представители эко-ответственной буржуазии, я, может, и сам представитель буржуазии, но уж точно не эко-ответственный, я ездил на дизельном внедорожнике – так что, не совершив за всю жизнь никаких особо добрых поступков, я, по крайней мере, внес свой вклад в разрушение планеты, – и вдобавок еще систематически саботировал налаженную домоуправлением программу раздельного сбора мусора, бросая пустые винные бутылки в контейнер для бумаги и тары, а пищевые отходы – в бак для стекла. Я даже немного кичился отсутствием у себя сознания гражданского долга, а кроме того, подленько мстил таким образом за непристойную квартплату и стоимость коммунальных услуг – на квартплату, коммунальные услуги и ежемесячное пособие Юдзу, которое она затребовала на «хозяйственные нужды» (ограничивавшиеся, в основном, заказом суши), уходило девяносто процентов моего заработка, так что в конечном счете моя взрослая жизнь свелась к медленному проеданию отцовского наследства, а мой отец такого не заслуживал, нет, давно пора покончить с этим идиотизмом.
Когда я познакомился с Юдзу, она работала в японском культурном центре на набережной Бранли, в полукилометре от нашей квартиры, и при этом ездила туда на велосипеде, на своем дурацком голландском велосипеде, который ей потом приходилось впихивать в лифт и парковать в гостиной. Думаю, на эту синекуру ее пристроили по блату родители. Я понятия не имел, чем промышляли ее родители, но деньги у них явно водились (из единственных дочерей богатых родителей получаются такие вот Юдзу, вне зависимости от страны и культуры), возможно, и не такие уж большие деньги, вряд ли ее отец был президентом «Сони» или «Тойоты», скорее уж каким-нибудь чиновником, высокопоставленным чиновником.
Ее взяли на эту должность, объяснила мне Юдзу, для «омоложения и модернизации» культурной программы. Тут ей было над чем поработать: от буклета, в который я заглянул, когда впервые зашел к ней в офис, повеяло смертельной тоской: кружки по оригами, икебане и тенкоку, выступления театра камисибай и барабанщиков тайко, лекции об игре в го и чайной церемонии (школа Урасэнкэ, школа Омотэ Сэнкэ); их редкие японские гости являлись живыми национальными сокровищами, едва живыми точнее, большинству из них было под девяносто, их следовало бы величать национальными сокровищами при последнем издыхании. Короче, ей достаточно было организовать две-три выставки манга или пару фестивалей, посвященных новым тенденциям в японском порно, чтобы выполнить свои обязанности по контракту;
Я перестал ходить на мероприятия Юдзу полгода назад, побывав на выставке Дайкичи Амано. Этот фотограф и видеохудожник снимал обнаженных женщин, положив на них разных мерзких тварей вроде угрей, кальмаров, тараканов и кольчатых червей… На одном видео японка зубами хватала за щупальца осьминога, вылезающего из унитаза. По-моему, мне никогда не доводилось видеть ничего более отвратительного. К сожалению, я, как водится, начал с буфета и только потом обратил внимание на экспонаты; через пару минут я ринулся в туалет культурного центра, где меня и вырвало рисом и сырой рыбой.
Выходные всякий раз превращались в пытку, зато в будни мне удавалось почти не встречаться с Юдзу. Когда я уходил в министерство, она еще спала беспробудным сном – она вообще редко вставала раньше полудня. А когда я возвращался с работы около семи вечера, ее, как правило, не было дома. Вряд ли ее отсутствие в столь поздний час объяснялось служебными функциями, но, в конце концов, ее можно понять, Юдзу было всего двадцать шесть, мне на двадцать лет больше, а с возрастом стремление к общественной жизни снижается, рано или поздно признаешься себе, что закрыл тему, кроме того, я установил у себя в спальне декодер