Мишель Ричмонд – Год тумана (страница 50)
— А, Голливуд. — Он от возбуждения подскакивает на стуле. — Видели Арнольда Шварценеггера?
— Нет. Я живу в другой части Калифорнии. В Сан-Франциско.
Тут и Мария теребит за руку:
— А Микки-Мауса видели?
— Да. И Микки-Маус просил передать тебе привет.
— Правда?
— Правда. Вы очень хорошо говорите по-английски. Где научились?
— Мы смотрим телевизор, — отвечает Роберто.
— Мультики, — добавляет Мария.
Через несколько минут стол буквально ломится. Соледад разливает теплый апельсиновый сок по четырем маленьким стаканам. Не считая полусырых оладий в Майами, я ничего не ела с тех пор, как покинула Сан-Франциско. Поглощаю пищу с жадностью, и Соледад накладывает добавки. По-английски она говорит ничуть не лучше, чем я — по-испански, но мы находим общий язык при помощи детей. Оказывается, Роберто и Мария — ее внуки, их мать работает экономкой в гостинице.
Спрашиваю, как она познакомилась с Ником Элиотом. Выясняется, что он снимал комнату пять лет назад и с тех пор не забывал подавать о себе весточки.
Соледад что-то говорит мальчику по-испански. Роберто прожевывает, потом переводит:
— Мистер Элиот — ваш жених?
— Нет, — отвечаю.
— Да! — со смехом настаивает Роберто.
После обеда спрашиваю, можно ли принять ванну, и Соледад вручает мне полотенце и маленький кусочек мыла. Сквозь дверную щель видны Роберто и Мария, сидящие на полу перед телевизором, и ноги Соледад, которая покачивается в кресле. Ванна старая, но безупречно чистая; так приятно отмокать в ней после долгого путешествия.
После ванны прошу у Соледад разрешения позвонить. Набираю номер Уиггинса; после третьего гудка трубку берет женщина.
— Посольство США, — говорит она, своим тоном намекая на чрезвычайную занятость.
— Мне нужен Уиггинс, — говорю и чувствую себя глупо. Больше ничего не знаю. Ни должности. Ни имени. Просто Уиггинс.
Пауза, шуршание бумаг.
— Сейчас соединю.
Слышится мужской голос:
— Слушаю.
— Мне нужен Уиггинс, — повторяю.
— Он уехал.
— А когда вернется?
— Месяца через два. Кто его спрашивает?
Рассказываю все, буквально выпаливаю одним духом: исчезновение Эммы, поиски, след, который привел меня в Коста-Рику.
— ФБР не закрыло это дело? — спрашивает мужчина.
— Пока нет, но полиция уже прекратила расследование.
Произнеся это, чувствую, как все буквально рассыпается.
— Мне жаль, но такого рода случаи вне нашей юрисдикции. Мы сможем вам помочь, только если получим указание из ФБР.
— Но Ник Элиот сказал позвонить Уиггинсу.
— Ник Элиот? Не знаю такого. Послушайте. Если вы найдете девочку — позвоните нам, и мы сделаем все, что сможем.
— Пожалуйста, — прошу, — наверное, вы в силах сделать что-то уже сейчас!
— Позвоните через два месяца, когда вернется Уиггинс. Удачи.
Связь обрывается. Чувствую себя одинокой, как никогда, и одновременно — еще более решительной. Может быть, Джейк прав. Может быть, я действительно ставлю слишком много на незначительные подробности и подгоняю факты под теорию? Но моя уверенность в том, что парочка из желтого «фольксвагена» — последняя надежда найти Эмму, крепка, словно железобетон. Это последняя не изученная мной зацепка. По-моему, все сходится: женщина в ресторане «Шале», которая во все глаза смотрела на Эмму, время их отъезда с Ошен-Бич, наклейка со словом «Тико» на бампере, доска. Иначе просто не может быть.
Лежа в постели, открываю путеводитель. По выходным автобусы из Сан-Хосе в Плайя-Эрмоса отправляются в девять часов утра. Стараюсь заснуть, но не могу. Впервые после исчезновения Эммы я искренне зла на Джейка. Ему следовало бы находиться здесь; вместе мы могли бы добиться большего. Он не должен был сдаваться.
Наверное, Джейк не понял бы меня, скажи я ему, что здесь, в Коста-Рике, все как будто началось с чистого листа. Наконец удалось вырваться из порочного круга, в который волею злых судей оказалась заключена моя жизнь в Сан-Франциско, — ежедневная вахта на Ошен-Бич, бесчисленные возвращения на одни и те же улицы… У психологов есть теория, объясняющая всем знакомое ощущение, когда мы словно что-то знаем, но никак не можем припомнить — как говорят, «на языке вертится». Этот феномен называется «блокировкой»; усиленно стараемся припомнить какие-то события и факты, но незаметно отходим все дальше и дальше от действительно нужного, приходя в итоге к чему-то другому. Искомое по-прежнему хранится в памяти, но мы не можем его воспроизвести, потому что сбились и пошли по неверному пути.
Возможно, я ошибаюсь, думая, будто Коста-Рика освежит мою память и здесь, в этом незнакомом месте, удастся преодолеть все «блоки»?
Когда просыпаюсь на следующее утро, в семь, в доме витает аромат кофе. Дети сидят перед старым телевизором, смотрят американские мультики и пьют шоколадное молоко. Соледад возится на кухне, ее мясистые руки так и мелькают над плитой. Сцена кажется привычной и бесконечно милой, и я не просто надеюсь, а от всей души верю в то, что Эмма действительно находится в этой стране.
— Доброе утро, — говорит Соледад, глядя через плечо. — Хорошо спали?
— Да.
Хозяйка ставит передо мной тарелку — целая груда риса и бобов, залитых яичницей. Пока ем, Соледад стоит у стола, уперевшись руками в бедра, и наблюдает.
— Хорошо? — Она вытирает руки о передник.
— Хорошо.
— В Калифорнии нет такого завтрака.
— В Калифорнии нет ничего подобного, — легко соглашаюсь.
Помогаю вымыть посуду и расплачиваюсь — всего двадцать долларов. Благодарю радушную тетку, прощаюсь с ребятишками и жду на улице такси. Водитель помогает убрать сумку в багажник.
— La estación de autobuses?[13] — спрашивает он.
— Si, por favor[14].
— Куда едете?
— В Плайя-Эрмоса.
— Там красиво. Вам понравится.
На автовокзале беру билет до Эрмосы. В четверть десятого уже в пути. В окна автобуса врывается теплый ветер. Продолжаю думать о словах Ника: «Чтобы увериться в возможности счастливого исхода поисков — нужно найти хоть что-нибудь. Не найти ничего — значит отчаяться». Верю в то, что я на правильном пути. Эта мысль единственная, что меня поддерживает.
Глава 63
Плайя-Эрмоса. Домик на пляже. Одна-единственная лампочка без колпака, две грязные кровати. Стенка такая тонкая, что слышно, как храпят соседи. Длинное узкое зеркало без рамы висит на стене рядом с дверью. В зеркале вижу нечто жуткое: выпирающие мослы на бедрах, темные круги под глазами.
По железной крыше стучит дождь. Сначала один «тук», потом второй, затем все быстрее и быстрее, пока не начинается равномерный барабанный бой, дробью отдающийся в голове. Вскоре снаружи уже бушует буря, которая усиливается с каждой минутой. В комнате пахнет дождем и морем; одновременно тут витает противный сладковатый запах грязного белья. Выключаю свет и лежу одетая на кровати, прислушиваясь к вою ветра. Сквозь крошечное занавешенное окно видны вспышки молнии.
Что-то в звуках дождя напоминает Алабаму. За несколько месяцев до того, как исчезла Эмма, мы втроем ездили в Шорес. Джейк никогда прежде не забирался так далеко на юг, и ему очень хотелось посмотреть места, где я выросла. Поселились в одной из лучших гостиниц на Оранж-Бич. Вечером первого дня сидели на песке и наблюдали за тем, как над заливом заходит солнце. Потом на целую неделю зарядил дождь.
Утро проводили в крытом бассейне отеля, а потом шли в кафе. Эмма пила молочные коктейли, а мы с Джейком — сладкий ледяной чай и пиво. Сидели в прокуренном ресторане и смотрели, как молнии раскалывают небо пополам. Они приводили в восторг Эмму, привыкшую к ровной погоде Сан-Франциско. Сильнее всего я скучала именно по этим безумным — ливням и рокочущему грому. Бури в Сан-Франциско такие скромные, что их вообще трудно назвать бурями.
— Здесь странно пахнет. — Эмма сморщила носик. — Как будто небо горит.
— Озон, кислород и оксид аммиака. — Джейк всегда готов прочесть лекцию. Очень забавно смотреть на мир его глазами — это как вернуться в начальную школу, когда для всего имеется научное объяснение и на каждый вопрос есть ответ.
Было очень приятно вернуться на родину, хотя обстоятельства оказались не самыми располагающими. Как-то вечером я повела Эмму в сувенирный магазин, где у входа стояло чучело гигантской акулы, — в магазин, куда сама сотни раз заходила в детстве. Позволила ей набрать уйму футболок и безделушек в подарок друзьям. Но самым лучшим сувениром стала фотография, изображающая нас троих на пляже. Хорошо помню человека, который сфотографировал, — пожилого мужчину, очень смуглого, в рубашке с надписью «Алабама навсегда».
К концу недели Эмма устала и начала капризничать, а мы остались такими же бледными, как и в день приезда.
— Представлял себе Алабаму несколько иначе, — шутил Джейк в самолете на обратном пути. Решили следующий отпуск провести в более экзотичном месте — на Таити или в Коста-Рике. Даже не представляла себе, что приеду сюда одна.