Мишель Ричмонд – Год тумана (страница 37)

Соседка улыбается и берет карту.

— Глупо, да?

— Нет. На прошлой неделе я отправилась покупать подарки для Эммы. Купила даже лак для ногтей, которым она так любила пользоваться. Приехала домой, покрасила ногти в жуткий розовый цвет, нарядилась, выпила три бокала вина, а потом просто начала думать о ней. И знаете, что приятнее всего? В итоге приснилась Эмма. Она снилась мне десятки раз с тех пор, как исчезла, и всегда это были кошмары — я ее искала и не могла найти или же пыталась спасти от чудовища. Но этот сон оказался другим. Мы стояли у аквариума в парке — у того, который недавно закрылся, — смотрели на морских звезд и радовались. Просто лучший сон в моей жизни — все казалось, будто она и в самом деле рядом. А потом я проснулась.

— Это самое обидное, — говорит Нелл. — Всегда приходится просыпаться.

Глава 47

В тот день Эмма надела синие парусиновые туфельки с ее именем, вышитым красными буквами поперек язычка.

В субботу, третьего января, Шербурн звонит и сообщает новость — некий турист нашел туфлю среди камней на нудистском пляже Бейкер-Бич, в Президио, примерно в трех милях к северу от Ошен-Бич.

— Я, разумеется, был одет, — сказал турист в полиции. — И даже не знал, что это нудистский пляж, пока не зашел туда, а потом подумал — почему бы просто по нему не прогуляться. В конце концов, живешь один раз.

Бейкер-Бич невелик, прогулка по нему не займет много времени. Там можно посидеть с книжкой, сфотографировать мост Голден-Гейт и полюбоваться на нудистов, принимающих солнечные ванны. Если задаться такой целью, можно разглядеть пляж во всех деталях, включая детский башмачок среди камней. Представляю себе, как этот мужчина наклоняется и вытаскивает его — просто так, от нечего делать, чтобы не разглядывать обнаженных людей слишком уж открыто. Он уже собирается размахнуться и забросить туфлю в воду, когда замечает тщательно вышитое имя Эмма.

Оказалось, турист видел Джейка по телевизору и слышал описание одежды и обуви девочки. А еще сказал полиции, что это не врезалось бы ему в память, если бы у его внучки не оказалось точно таких же туфелек.

Что он почувствовал? Жалость к отцу — этому обезумевшему от горя человеку с растрепанными волосами? Или, возможно, прилив радости от обнаружения вещественного следа? Полицейские и волонтеры потратили столько времени на поиски, а он, обыкновенный сотрудник компьютерного салона в Далласе, взял да и нашел его! Вероятно, даже вообразил себе телевизионное интервью, во время которого расскажет о находке и получит свои пятнадцать минут славы.

Человек мог засмотреться на какого-нибудь пловца, или ракушку, или нудиста и не обратить внимания на груду камня. Мне даже хочется, чтобы это было так. Все время я старалась мысленно перевести часы назад и восстановить цепь событий, случившихся в прошлом.

Но туфельку нашли. Теперь у полиции есть улика, пусть даже косвенная, и они с еще большим жаром убеждают себя и остальных, будто Эмма утонула. Теперь у Джейка есть повод им поверить, а это очень плохо.

Когда Шербурн сообщает Джейку по телефону эти новости, первая реакция Болфаура — страх и изумление.

— Вы уверены, что это ее?

Стою на кухне, помешивая суп в большой кастрюле. Слышны только реплики Джейка.

— Что ее? — переспрашиваю я.

Джейк прикрывает трубку.

— Они нашли туфельку Эммы.

Нажимает кнопку громкой связи, и голос Шербурна раскатывается по всей кухне.

— Мы абсолютно уверены, — говорит детектив. — Конечно, вы сами можете взглянуть и убедиться. Сейчас привезу.

— Может быть, сами приедем?

— Не стоит беспокоиться, я буквально на соседней улице. Буду через десять минут.

— Спасибо, — отвечает Джейк, а потом вдруг неловко добавляет: — Вы не голодны? Эбби готовит луковый суп. Пообедайте с нами.

Как это странно — сохранять отменные манеры даже в самых сложных обстоятельствах. Все это время Джейк ведет себя в высшей мере сдержанно и этикетски, хотя его мир разлетается на части. Еще ни разу не видела, чтобы он вышел из себя на публике. Лишь когда мы вдвоем, и то крайне редко, горе прорывается наружу.

— Спасибо, — отзывается Шербурн.

Джейк вешает трубку, подходит к серванту и достает три самые красивые суповые тарелки. Таков Болфаур — всегда ставит на стол фарфор, когда мы обедаем не одни, и не важно, насколько значителен повод. Одна из тарелок летит на пол. Джейк чертыхается, становится на колени и начинает собирать осколки голыми руками.

— Ты поранился, — наклоняюсь помочь.

Он продолжает подбирать осколки, не обращая внимания на кровь.

— Это ведь не ее туфелька, правда?

— Посмотрим. Иди и промой ранку, а я здесь все приберу.

Джейк не двигается. Просто стоит на коленях с осколками в руках и недоверчиво смотрит на меня.

— Но если туфелька Эммы, что тогда?

— Это вообще может ничего не значить, — пытаюсь говорить спокойно. Ситуация должна остаться под контролем, пусть даже в душе нарастает паника.

Едва успеваю убрать последние осколки, как раздается звонок в дверь.

— Я открою, — говорит Джейк.

Тягостная пауза. Представляю себе Шербурна в коридоре с несомненной уликой в руках — первой с тех самых пор, как начался весь этот кошмар.

Из кухни слышно, как Джейк открывает дверь и говорит:

— Входите.

Шербурн разыгрывает вежливого гостя:

— М-м, пахнет замечательно!

Иду в гостиную, коротко целую детектива в щеку и начинаю болтать, принимая участие в какой-то странной игре.

— Ничего особенно, всего лишь суп. Единственное мое кулинарное умение, не считая мясного печенья.

Верхняя пуговица белой рубашки Шербурна расстегнута, галстук слегка ослаблен. Этот же галстук был на нем в тот вечер, когда с нами беседовали в участке. Шербурн прослеживает направление моего взгляда.

— Подарок. — Он приподнимает кончик галстука. — От дочери. Попросила сегодня утром его надеть, и я не смог отказать. Просто веревки из меня вьет. Эти малышки…

Последняя фраза повисает в воздухе, и мы смущенно смотрим друг на друга, не зная, что сказать.

— Прошу прощения, — говорит Шербурн, краснеет и откашливается. — Давайте сядем.

— Конечно, — отзывается Джейк. Мы садимся на диван, а Шербурн — в кресло напротив нас. Джейк берет меня за руку и крепко ее сжимает.

Детектив достает из кармана полиэтиленовый пакет с белой наклейкой, на которой черными чернилами выведены какие-то цифры и фамилия «Болфаур». Вынимает из пакета маленькую туфельку и кладет на кофейный столик перед нами.

Туфелька потрепанная и пахнет солью, совсем как ракушки, которые Эмма приносила с Ошен-Бич. Однажды я нашла целую банку под ее кроватью. В некоторых ракушках были моллюски, все они сдохли, и стоило открыть банку, комнату наполнил запах тухлой рыбы.

Смотрю на язычок, где вышито имя Эммы. Сохранились фрагменты букв «э», «м» и «а». Красный цвет вылинял до розового. Сбоку на туфельке дырка.

Джейк несколько секунд неподвижно смотрит на туфельку. Потом дотрагивается до нее, проводит дрожащими пальцами по загрубевшей ткани. Начинает тихо плакать, прижимает туфельку к груди и укачивает.

Шербурн молчит. Таращусь на его галстук — только бы не смотреть на Джейка и туфельку Эммы.

У меня есть одно детское воспоминание. Воскресный день в Алабаме. Белые сандалии с крошечными каблучками. Первые в жизни туфли с каблуками. Наверное, мне было лет одиннадцать. Только что пообедали, я помогала маме мыть посуду и одновременно думала о вещи, услышанной во время проповеди. Священник сказал, что все люди делают выбор, и этот выбор определяет, куда мы попадем после смерти — в рай или в ад. Мама протягивала мне вилки и ложки, одну за другой.

— По-моему, лучше вообще не рождаться, — изрекла я.

Мама отложила вилку и вопросительно посмотрела, ожидая продолжения.

— Если родишься, то можешь после смерти попасть в ад. А это самое плохое, что только бывает.

— Но можешь попасть и в рай, — сказала мама. — А это самое лучшее, что только бывает.

— Но если человек не родится, — настаивала я, — то уже не важно, рай или ад, ведь он вообще не будет знать, что это такое. Вот бы никогда не рождаться!

Со временем ад перестал быть для меня олицетворением ужаса. А теперь, едва ли не впервые за много лет, главный вопрос человеческого бытия снова встает передо мной и я с завистью воображаю себе иное развитие событий — при котором я бы так и не появилась на свет.

Сидим на кушетке, голова Джейка покоится на моих коленях. Свет в гостиной выключен, играет тихая музыка. В доме пахнет супом. После того как Шербурн ушел, мы провели несколько часов, плача и разговаривая. Перебрали все возможности. С десяток раз возвращались к одному и тому же. Давно стемнело, на улицах сгущается туман. В какой-то момент Джейк озвучивает мысль о прекращении работы поискового штаба.

— По крайней мере она не страдает. — Джейк долгое время исподволь приучал себя к этой мысли, и теперь настаивает на этой версии, как будто ему предъявили неопровержимое доказательство. — По крайней мере ее не мучают ни страх, ни боль.

За месяцы, миновавшие со дня исчезновения Эммы, Болфаур очень помрачнел и перестал походить на человека, за которого я некогда собиралась выйти замуж. Но сегодня он словно оживает — разглаживается лоб, расслабляются мускулы. Теперь выражение его лица граничит с умиротворенностью.

Я не в силах разделить его странную радость. Мне плохо. Джейк внушил себе, что Эмма мертва, дабы сохранить рассудок. Ему проще поверить в смерть дочери, нежели думать о ее страданиях на этом свете.