Мишель Пастуро – Белый. История цвета (страница 17)
Вот некоторые из значений, какие наш геральдист усматривает в белом и в его сочетаниях с другими цветами. Его выводы основаны на соображениях из области эстетики, эмблематики и символики. В этом он – дитя своего времени. Авторы большинства геральдических трактатов XV–XVI веков рассуждают точно так же. А историку важно знать, как эти их выкладки связаны с реальной ролью цветов в одежде их эпохи. Отследить и с точностью оценить эти связи – дело нелегкое, даже если речь идет о клерикальных или придворных кругах; зато многочисленные и разнообразные свидетельства влияния этих цветовых кодов мы находим в поэзии, драматургии (в частности, у Шекспира), в иконографии и эмблематике.
В геральдических трактатах120 и энциклопедиях цвета не только ассоциируются с добродетелями или пороками, но также соотносятся с явлениями или сущностями из других областей жизни: с металлами, планетами, драгоценными камнями, четырьмя стихиями, четырьмя жидкостями в человеческом теле (гуморами) и четырьмя темпераментами, определяемыми этими жидкостями, с возрастами жизни, иногда с днями недели, временами года или знаками зодиака. В результате таких соотнесений при посредничестве цветов между явлениями или сущностями могут установиться многообразные связи, а это дает поэтам и художникам практически неисчерпаемый материал для различных сравнений и сближений. Их задачу дополнительно облегчает то, что эмблематические цвета не знают оттенков и нюансов, и ими можно оперировать как абстрактными категориями, то есть как чистыми концептами.
Белый символизирует множество добродетелей: веру, чистоту, невинность, девственность, целомудрие, искренность, верность, мудрость. Только один порок ассоциируется у наших авторов с этим цветом – леность, и то весьма редко121. Из металлов белый соотносится с серебром; среди планет ему соответствует Луна; среди драгоценных камней – алмаз или жемчуг; среди стихий – воздух (но с воздухом соотносится и синий); из гуморов – лимфа; из темпераментов – флегматический; из возрастов жизни – раннее детство и глубокая старость; из дней недели – понедельник; из времен года – зима (но с зимой соотносится еще и черный); из знаков Зодиака – Рыбы и Дева.
Большинство этих соответствий понять несложно. Так, понедельник связан с Луной потому, что это день луны (по-латыни dies lunae). Но почему белый цвет соотносится со знаком Рыб? На данный момент это остается тайной.
Не стоит думать, что геральдические трактаты были каким-то специфическим, обособленным жанром: помимо их прямого (и немалого) влияния на литературное творчество, они еще породили множество подражаний, иногда в областях, далеких от геральдики, таких как поэзия или живопись. Первая половина XVI века – время, когда одно за другим появляются сочинения о красоте, гармонии и значениях цветов. Многие из них остались в стадии рукописей и до сих пор дремлют в тишине библиотек. Но те, что были напечатаны (в частности, в Венеции), подобно «Книге о гербах», часто становились, как мы бы сейчас сказали, бестселлерами.
Перенесемся из Франции и Италию и назовем для примера четырех авторов и четыре книги, напечатанные в Венеции в XVI веке и впоследствии много раз переизданные: Антонио Телезио «De coloribus libellus» (1528)122; Фульвио Пеллегрини Морато «Del significato dei colori» (1535)123; Паоло Пино «Dialogo di pittura» (1548)124; Лодовико Дольче «Dialogo dei Colori» (1557)125. То, что все эти сочинения, где в центре внимания находится цвет, были опубликованы в Венеции авторами, либо родившимися в Светлейшей Республике, либо живущими и работающими там, отнюдь не случайно: в XIV–XVIII веках Венеция была европейской столицей цвета. Это большой торговый город, куда из дальних стран прибывают красители, которые затем расходятся по всей Западной Европе126. Это также город, где процветают искусства и творят великие живописцы: Беллини, Джорджоне, Тициан, Тинторетто, Веронезе. В начавшихся тогда спорах о том, что важнее в живописи – рисунок или колорит, – венецианцы всегда были на стороне колорита. Кроме того, Венеция – город, где красильное дело в большом почете. Ни в одном европейском городе нет такого количества красилен с узкой специализацией по окрашиваемым тканям, по цветам и по красителям. Здесь не разрешается в одной и той же мастерской окрашивать шерсть и шелк, а если красильщик красит в синее, то ему не разрешается окрашивать в красное или в желтое: работа красильщиков строго регламентируется и контролируется127. Наконец, именно в Венеции в 1540 году было напечатано первое руководство по красильному делу, знаменитый «Plictho» Джованни Вентуры Розетти, который потом переиздавался множество раз вплоть до конца XVIII века128.
Не следует также забывать, что в Венеции с самого 1465 года бурно развивалось книгопечатание. Там ежегодно выпускается множество книг по всем областям словесности и науки. И зачастую речь в них идет о цвете, будь то пособия по красильному делу или трактаты о живописи, сочинения об одежде, труды по эстетике или символике. В 1525 году выходит латинский перевод «Книги о гербах» сицилийского геральдиста; десять лет спустя – его перевод на венецианский диалект; обе книги активно переиздавались вплоть до конца XVI века и, как и во Франции, оказали несомненное влияние на последующие труды о цвете129.
Из четырех книг, которые мы упомянули, наибольший интерес для нас представляет сочинение Фульвио Пеллегрини Морато (1483–1548), гуманиста и друга художников. Конечно, он многое заимствовал у «Книги о гербах», которую недавно перевели на итальянский, но зачастую его мнение расходится с толкованиями геральдистов и не соответствует социальным кодам в одежде. А еще он объясняет, что для живописца глаз важнее рассудка и что красота колорита главенствует не только над совершенством линии, но даже и над теми благодетельными свойствами и символическими смыслами, которые люди приписывают цветам. То есть эстетика цвета значит больше, чем его символика: такое утверждение знаменует полный разрыв с системами ценностей позднего Средневековья. Морато рекомендует своим друзьям-живописцам сочетания цветов, предназначенные лишь для того, чтобы радовать глаз и чувства, но не для того, чтобы приносить пользу разуму и морали. По его мнению, самые красивые сочетания – это белое с черным, синее с оранжевым, серое с темно-рыжим (leonato) и лучшее из всех – светло-зеленое с темно-розовым (incarnato)130.
Интерес для нас представляет и небольшой латинский трактат Антонио Телезио (1482–1534), преподавателя риторики и изящной словесности в Венеции в 1527–1529 годах. Он тоже находится под влиянием «Книги о гербах», но в своей книге вообще не затрагивает тему геральдики: его занимает скорее филология, чем символика. Страстный поклонник Вергилия, Овидия и Плиния, Телезио рассуждает о богатстве лексики латинского языка, анализирует 114 хроматических терминов и указывает, что они весьма трудны для перевода. Он также утверждает, что ни на одном языке нельзя назвать цвет неба, цвет моря и цвет глаз (у человека и у животных), или, если говорить более общо, «всего того, чей цвет представляет собой нечто среднее между белым, синим и зеленым». В последней главе автор предлагает различные классификации цветов. С точки зрения морали он, как и Плиний в «Естественной истории»131, разделяет цвета на строгие (colores austeri) и легкомысленные (colores floridi). К первой категории он относит белый, черный, серый и коричневый; ко второй – все остальные. Такое разделение цветов по моральному принципу наверняка бы одобрили виднейшие идеологи Реформации: все они вели ожесточенную борьбу с яркими или режущими глаз цветами132. А три века спустя оно привлечет внимание Гете, который прокомментирует его в приложении к своему фундаментальному труду «Учение о цвете» (1810)133. С эстетической точки зрения Телезио противопоставляет цвета приятные для глаза (colores suaves) цветам неприятным и словно бы загрязненным (colores sordidi). Среди первых он называет розовый – по его мнению, «прекраснейший из цветов», – а также белый, небесно-голубой (celestinus) и пурпурный (purpureus); причем пурпурным, как часто бывает в Венеции, здесь называется не фиолетовый, а темно-красный. В числе вторых – рыжий, тускло-черный (ater), большинство оттенков коричневого и, что менее ожидаемо, темно-синий.
В диалогах Паоло Пино (1534–1565) и Лодовико Дольче (1508–1568) – двух истинных венецианцев, друживших с художниками, вхожими в мастерскую Тициана, – не слишком много места уделено морали, еще меньше геральдике, несколько больше символике и гораздо больше эстетике. Пино размышляет о трудностях, с которыми сталкиваются художники, пытаясь передать краски природы, не только растительности, но также неба, моря и огня. Он также высказывает мысль, что из самых дорогих красителей не всегда получаются лучшие краски. Секрет красоты – в профессиональной сноровке и даровании художника. А в этой области, похваляется Пино, венецианцы имеют неоспоримое преимущество над флорентийцами с их «посредственными возможностями в передаче цвета»134. Дольче, плодовитый автор, который «писал во всех жанрах, не преуспев ни в одном» (Гете), задался целью определить, что же такое цвет – материя, цвет, ощущение, слово, – и разъяснить понятие гармонии. Гармония должна опираться на цветовые контрасты, причем расположенные рядом цвета должны быть насыщенными, а не нюансированными, но сами контрасты не резкими, а умеренными. Идеальная гармония, по его мнению, – это сочетание белого с розовым и зеленым. Вслед за Телезио и Морато он называет розовый самым прельстительным из цветов, идет ли речь о лепестках цветка или о коже юной девушки135.