Мишель Пастуро – Белый. История цвета (страница 12)

Помимо того что «Грааль» не закончен, многие места в нем до сих пор с трудом поддаются интерпретации, хотя этот странный роман – одно из наиболее тщательно изученных произведений средневековой литературы. И, вероятно, оказавшее наибольшее влияние на всю последующую литературу Европы, вплоть до самого недавнего времени (назовем хотя бы оперу Рихарда Вагнера «Парсифаль» (1882) или фильм Эрика Ромера «Персеваль Валлиец» (1978)). После текста Кретьена де Труа появились, в частности, еще четыре длинных продолжения (примерно 60 000 строк), скомпилированные в период с 1195 по 1225 год и содержащие в разных копиях различные варианты текста, купюры или вставки. Роман был достаточно скоро переведен (или пересказан) на другие европейские языки. На французском начиная с конца XII – первой половины XIII века он вызвал множество подражаний и переложений в прозе, а главное, породил целое созвездие литературы, выросшее вокруг Грааля, посвященное его происхождению, его истории, его поиску и его смыслам.

Кретьен де Труа – первый автор, упомянувший о таинственном предмете под названием Грааль. По словам Кретьена, это некий чудесный сосуд, который, подобно античному рогу изобилия или котлу бессмертия в кельтской мифологии, сам собой наполняется снедью. Юный Персеваль впервые видит Грааль, когда находится в замке Короля-Рыбака. У этого государя повреждены бедра, он не может самостоятельно передвигаться. В обширном зале, где Персеваль сидит за столом с увечным хозяином дома, появляется странная процессия. Шествие возглавляет молодой человек, весь в белом, он несет копье, а на острие копья сверкает алая капля крови. За ним следуют двое слуг со свечами, а за ними – дева, несущая грааль, украшенный рубинами, от коего исходит такое сияние, что свечи в руках слуг кажутся погасшими. Замыкает шествие еще одна дева, несущая большой серебряный поднос. Процессия, в которой соединяются два непримиримых антагониста – белое и красное, несколько раз проходит мимо стола, и раз за разом на столе появляются все новые сытные и лакомые блюда.

Персевалю следовало бы спросить, что значат это шествие, кровоточащее копье и сам грааль, а также кому предназначен этот драгоценный сосуд и его содержимое, но юноша безмолвствует. Это можно понять: благочестивый Горнеман де Гор, недавно посвятивший Персеваля в рыцари, объяснял, что молодому рыцарю не пристало много разговаривать и что учтивость и мудрость велят воздерживаться от вопросов. Итак, Персеваль молчит. Наступает ночь, он ложится спать, а утром, проснувшись, видит, что в замке никого нет. Позднее, проезжая через лес, он встречает молодую даму, которая представляется его кузиной и сообщает о смерти матери: мать Персеваля умерла от горя после того, как он покинул двор короля Артура. Дама также открывает Персевалю его имя, которого он до сих пор не знал (имя и родственные связи – очень важный мотив в романах артуровского цикла). Но не это главное: она упрекает его за то, что он промолчал, когда был в замке Грааля. Теперь на нем лежит тяжкая вина: не промолчи он тогда, Король-Рыбак, последний хранитель Грааля, был бы наконец избавлен от страданий, а его страна, столь же несчастная, как ее властитель, – от разорения.

К этому Кретьен де Труа ничего не добавляет, и его молчание, как и молчание Персеваля, лишает читателя разгадки, поскольку в дальнейшем тексте романа он не комментирует этот эпизод. Автор еще какое-то время повествует о жизни и делах Персеваля, а затем переходит к рассказу о бурных любовных приключениях Говейна. Текст внезапно обрывается на том месте, где Говейн готовится к поединку с кичливым и жестоким рыцарем по имени Гиромелант.

В замке Короля-Рыбака у Персеваля было назначено свидание с Судьбой, но поскольку он не задал вопросов, которые должен был задать, свидание не состоялось. То, что в романе не раскрывается, зачем все это было нужно – шествие, свечи, сочетание белого и красного, и откуда у грааля его чудесная сила, – дает продолжателям и подражателям Кретьена де Труа возможность строить различные гипотезы. Самой популярной и внесшей наибольший вклад в христианизацию легенды стала гипотеза автора, о котором мы не знаем почти ничего. Этот автор, Робер де Борон, в последние годы XII века сочинил роман под названием «История Грааля». По мнению Робера де Борона, загадочный сосуд не что иное, как Святая чаша, из которой будто бы пил Христос во время Тайной вечери, накануне смерти, и в которую на следующий день Иосиф Аримафейский собрал Его кровь, когда Он умирал на кресте. А кровоточащее копье – это копье сотника Лонгина, который пронзил Ему правый бок. Гипотезу Борона тут же подхватили сразу несколько авторов, а христианизация легенды достигла завершения несколько лет спустя в романе в прозе «Поиски Святого Грааля», написанном около 1220 года неизвестным автором, возможно, монахом-цистерцианцем, который утверждает, будто Грааль – это не материальный предмет, а некая форма божественной благодати, отворяющая врата вечной жизни.

«Повести о Граале» посвящена обширная библиография82. Большинство исследователей сходятся в том, что главные темы романа – духовный поиск Персеваля, а также критика рыцарства, которое, подобно Говейну, стало больше думать о суетном, чаще выказывать свой неукротимый нрав, и реже приверженность добродетели. Но от единодушия комментаторов не остается и следа, когда надо внятно объяснить, что, в сущности, представляет собой грааль, зачем устраивается шествие, и, если брать шире, насколько важное место в этой истории занимают темы и мотивы, унаследованные от валлийских легенд и кельтской мифологии. Можно ли считать «Повесть о Граале» уже вполне христианским произведением или в нем еще явственно ощутимы языческие корни? И насколько сам Кретьен де Труа понимал, о каких тайнах и о каких ценностях идет речь в его рассказе? Критика прилагала могучие усилия, чтобы попытаться ответить на эти вопросы. Иногда решимость толкала ее на неверный путь, и она выдвигала анахроничные или слишком соблазнительные версии, вроде эзотеризма, движения катаров, алхимии или психоанализа. Разумеется, искать следует в других направлениях. Лучше внимательно вглядеться в текст. Проследить, как он выстроен, какие в нем повторы, ассоциации, противопоставления, переплетения.

Например, что в нем происходит с цветами. Два из них играют особую роль: красный и белый. Наиболее примечательны в этом смысле два эпизода. В первом речь идет только о красном, во втором белый и красный составляют пару. В начале романа Кретьен де Труа рассказывает, как юный неискушенный Персеваль в простой одежде из грубой некрашеной шерсти, проезжая через лес, встречает Алого рыцаря (то есть рыцаря, у которого щит, знамя и чепрак коня красного цвета). Незнакомец вызывает юношу на поединок. Персеваль принимает вызов, побеждает противника, забирает себе его доспехи, снаряжение и оружие и со всем этим является ко двору короля Артура, где его должны посвятить в рыцари. После посвящения он в свою очередь становится Алым рыцарем. Этот символически значимый эпизод интересен потому, что привычные хроматические коды артуровского цикла здесь перевернуты с ног на голову. В большинстве рыцарских романов, где фигурируют Артур и его сподвижники, Алый рыцарь, как правило, персонаж отрицательный: он встает на пути главного героя, чтобы бросить ему вызов и расстроить его планы. Алые рыцари обычно выступают в роли антагонистов Белых рыцарей, персонажей положительных (таких, как молодой Ланселот, а позднее его сын Галаад). А порой Алый рыцарь – это пришелец из Потустороннего мира, который проникает в мир живых, чтобы вносить смуту, причинять зло или мстить за некогда причиненную ему обиду. Красный цвет его щита и снаряжения напоминает об адском пламени и противостоит белому – цвету веры, справедливости и славы. Алый рыцарь, которого побеждает Персеваль, принадлежит именно к этой категории. То, что Персеваль, герой романа, победив его, сам становится Алым рыцарем, на первый взгляд кажется бессмыслицей. Но нет: нарушая символические цветовые коды, гениальный поэт, каким был Кретьен де Труа, ставит привычную схему с ног на голову и тем самым делает образ героя не плоским, а объемным, придает ему совсем иной масштаб, чем если бы Персеваль был в белом.

Подтверждением этого может служить другой эпизод, один из наиболее часто комментируемых в средневековой поэзии. В нем белый и красный составляют пару и дополняют друг друга. Грустный и одинокий Персеваль едет по заснеженной равнине и останавливается, увидев на снегу три капли крови: их уронила гусыня, раненная соколом в шею. Глядя на красные капли на белом снегу, герой вспоминает белое лицо и румяные щеки своей возлюбленной Бланшефлер – он оставил ее, чтобы отправиться на поиски приключений. Воспоминание погружает его в глубокую меланхолию, от которой ни один из друзей, рыцарей Круглого стола, не в силах его исцелить. Этой меланхолией словно бы проникнут весь роман Кретьена де Труа, а вслед за ним и значительная часть романов артуровского цикла, равно как и их слушатели и читатели83.

Вокруг лилии: белый цветник

У писателей Средневековья белый цвет вызывал, как правило, три ассоциации: снег, молоко и лилия. В общем, почти те же самые, что и в Библии, за исключением некрашеной шерсти. Лилия – белый цветок par excellence, именно лилия традиционно противопоставляется розе, архетипическому красному цветку, либо составляет с ним пару. Так было еще в Древнем Риме: эти два цветка по популярности далеко опережали все остальные. Не зря Плиний в двадцать первой главе своей «Естественной истории» начинает рассказ о цветах именно с них84. Однако преклонение перед лилией появилось задолго до римлян. Различные изображения лилии – в виде реального или стилизованного цветка либо мотива растительного орнамента – мы видим на цилиндрических печатях, найденных в Месопотамии, на древнеегипетских барельефах, на крито-микенской керамике, на галльских монетах и восточных тканях. Эти изображения не всегда играют чисто декоративную роль, нередко они несут важную символическую нагрузку: порой лилия может олицетворять плодородие и пропитание, порой – чистоту или девственность, а в других случаях быть атрибутом могущества и верховной власти. Эти три значения слились воедино в средневековой лилии, которая была одновременно символом плодородия, девственности и власти.