Мишель Куок – Не доллар, чтобы всем нравиться (страница 45)

Мама, похоже, чует, что дело нечисто. Она утверждает, что когда что-то случается со мной или Ким, ей об этом подсказывает шестое чувство, и проявляется оно обычно, когда нам этого меньше всего хотелось бы. Оно никогда не работает, если ты, скажем, настаиваешь, что не нарочно оставила ящик на кухне открытым, чтобы поиздеваться над мамой, хотя, конечно, ты ведь помнишь, что она миллион раз просила его закрывать.

– А, она уже поехала домой, – говорю я. – Она живет недалеко.

– Это район для богатых, – замечает мама, разглядывая дома, пока мы едем по Холиок Лэйн к широкой дороге, ведущей в нашу часть города.

– Да, наверное, – соглашаюсь я. Потом добавляю, потому что такое маму обычно интересует: – Здесь живет много корейцев.

– А этот мальчик тоже кореец?

– Нет, наполовину японец и наполовину белый.

– Тогда понятно. Он очень высокий. – Мама замолкает, что-то обдумывая. – Но глаза у него довольно узкие для наполовину белого.

Когда я не нахожу ответа, мама смотрит на меня и пытается изобразить безразличие. Ее усилия по степени успеха сравнимы с автокатастрофой.

– Так этот мальчик тебе нравится?

Вот же ж б**… У меня что, на лбу написано? Как она поняла? Неужели все остальные тоже сразу поймут?

– Нет, – вру я.

– Хорошо, – говорит мама, хотя даже я вижу, что она мне не верит. – Нам с твоим папой не хотелось бы, чтобы ты сейчас заводила отношения. Тебе надо сосредоточиться на учебе и поступить в хороший вуз.

– Да, я знаю.

– Кроме того, наедине с мальчиком надо быть осторожной. Некоторые юноши попытаются воспользоваться случаем. Хороший парень так не будет поступать, но тут не угадаешь. Ты понимаешь, что я говорю?

О боже. Тут я вспоминаю момент, когда мама спросила, знаю ли я, откуда берутся дети, и мне пришлось поскорее заверить ее, что да, я уже в курсе.

– Да, мам.

– Это может вызывать проблемы, если ты от природы красивая. Много парней будут приставать к тебе, но ты можешь просто не обращать на них внимания. Необязательно влюбляться в первого парня, который проявил к тебе интерес. Надо быть разборчивой, можно даже немного высокомерной. За тобой всегда кто-то будет ухаживать, но ты должна себя уважать.

Вся эта речь, это ее напутствие для меня, но в этом случае вряд ли оно так уж необходимо. Я никогда не была достаточно симпатичной, чтобы навлечь на себя даже малейшие неприятности. А еще меня гнетет то, что в мамином мире мы с Леном стали персонажами убогой нравоучительной драмы: опасный мальчик и целомудренная девочка. В этой истории нет места для моих истинных чувств. Когда девушка хочет парня, он становится не таким опасным, но она сама при этом, прямо скажем, становится совсем не целомудренной. Такого целомудрия не существует в моральном спектре, а значит, один неверный шаг – и тебе конец.

Я думаю о том, что мы с Леном обсуждали, и задаю один рискованный вопрос:

– А тебе когда-нибудь нравились мальчики?

– Нет! – в ужасе восклицает мама. – В твоем возрасте я была в лагере для беженцев в Гонконге. Я вообще ничего не хотела, только бы в Америку попасть. С чего мне было думать о мальчиках?

До того как маме пришлось пойти на всю эту историю с ухаживаниями по переписке, они с моим дедушкой пытались эмигрировать в Америку через Гонконг, который во время и после войны с Вьетнамом был первым портом для беженцев. К сожалению, это было после того, как им предоставили убежище в Наньнине, так что властям не особенно понравилась их попытка выдать себя за беженцев, которым требуется пристанище в другой стране. Когда обман раскрылся, маму и A Gūng на целый год отправили в лагерь как нелегальных мигрантов, а потом депортировали обратно в Китай. Через несколько лет мама согласилась выйти замуж за папу. Я это все знаю, потому что она часто упоминает эту историю, иногда походя, среди пустой болтовни, а иногда вот в таких разговорах, пресекающих мои попытки (случайные или целенаправленные) понять, есть ли у нас с ней хоть что-то общее. Мама терпеть не может, когда я пытаюсь доискиваться, потому что ей кажется, будто я себя с ней сравниваю.

– Нельзя сравнивать мою жизнь с твоей или с жизнью Ким, – вечно твердит она. – Это совершенно разные вещи. Вам невероятно повезло.

Я пытаюсь представить, что было бы, если бы я познакомилась с Леном в лагере для беженцев, зная, как знала мама, что ничто (и никто) не должно меня удерживать, если найдется способ вырваться в Америку. По правде говоря, в таком месте его сложно представить. В том лагере, скорее всего, не было бы никакого бейсбола. Интересно, понравился бы он мне там? Интересно, профукала бы я ради него шанс свалить из страны? А может, влюбившись в него, я бы все равно эмигрировала при первой возможности? В чем-то мама права. Трудно сказать.

– В лагере было много нехороших мужчин, – говорит мама. – Был даже такой, который одной девушке заделал ребенка. Он и за мной по пятам ходил, но я оказалась умнее. Однажды он не отставал, куда бы я ни шла, так что я забежала в блок, где в тот момент жил друг семьи, и пряталась там, пока за мной не пришел A Gūng.

Эту историю я прежде не слышала, и меня шокирует то, как обыденно мама рассказывает об этой ситуации – и видит себя не как несовершеннолетнюю жертву сексуального насилия, а как ловкачку, хитро ушедшую от преследования. Как легко она принимает заблуждение, что такого нападения можно избежать, если ты достаточно умна.

– Кошмар.

Я представляю молодую маму на фотографиях в оттенках сепии, с округлым лицом и толстыми косами. Она была похожа на Ким, но на ее лице с широко распахнутыми глазами всегда было одно выражение: никакой улыбки, нижняя губа изогнута, как будто эта девушка не доверяет и никогда не будет доверять фотокамере.

– Вот видишь? Девушка должна быть осторожна и никогда не давать себя в обиду. – Мама выразительно смотрит на меня и провозглашает, словно это главный урок всей ее нотации: – Не наделай глупостей.

Тут я понимаю, что для нее это одно и то же. Возможно, в ее глазах вера в это – единственный способ уберечься от беды. Точно так же при малейшем симптоме простуды она требует, чтобы мы пили мощное средство «Тайленол Колд».

– Надо задавить болезнь в зародыше, – повторяет она, сколько бы раз мы с Ким ни объясняли, что «Тайленол Колд» не антибиотик, да и вообще, простуду вызывают вирусы, а не бактерии.

Мамины представления о простуде легко игнорировать, но когда дело касается отношений полов, тут другая история. Мне неприятно это признавать, но ее убежденность выбивает меня из колеи. Отчасти потому, что мой второй авторитетный источник, а именно американская культура, не имеет на этот счет единого мнения. Мутить с Леном – глупость или раскрытие моего потенциала? Уронила ли я при этом свое достоинство? Будет ли мне из-за этого больно?

Растревоженная, я достаю телефон и пролистываю миллион уведомлений, которые накопились, когда я пустилась во все тяжкие и забыла про уважение к себе.

Во-первых, меня ждут сообщения от Вайноны.

Как тебе оставаться после уроков?

Ну и штуку ты провернула! Все только об этом и говорят. Погоди, ты вообще где?

Во-вторых, от Серены.

WTF?????

ТЫ ПРОСТО НЕРЕАЛЬНАЯ.

А еще… ты гений!

Ты хоть видела, что про тебя пишут в Сетях? Ты где?

ЭЛАЙЗА, ТЫ Б** ГДЕ? ПОЗВОНИ ИЛИ НАПИШИ МНЕ!

Вайнона и Серена правы: тема протеста доминирует в соцсетях учеников Уиллоуби. Отзывы ошеломляюще положительны, но ведь этого мы и хотели?

«@jennyphan03: ОМГ, @elizquan приняла на себя удар ради равенства полов и свободы слова… Она просто королева! #цели

@fleur1618: Меня таааааак вдохновляет поступок @ elizquan!!!

@sayitagainsam: Когда @lendimartile уже откажется от должности главреда?

#ЭлайзуВредакторы»

Оторваться от чтения комментариев меня заставляет нарастающая головная боль. Приходится закрыть глаза, чтобы мир перестал кружиться.

28

Я лежу на животе, свесив ноги с кровати. Пальцы мои замерли над клавиатурой на экране телефона. Мне уже становится неудобно, потому что я лежу так не меньше получаса, но времени для меня больше не существует: я печатаю, стираю, печатаю заново, пытаясь понять, что сказать Лену.

Что сегодня произошло между нами? Все кажется настоящим безумием. Я смотрю на последнее сообщение, которое он отправил мне много дней назад.

Ты была права.

От этих слов ощущение, как во время поцелуев – в груди екает, сердце начинает биться так, будто отчаянно хочет вырваться, будто кричит: «Пустите меня к нему!» Я переворачиваюсь на спину, но беспокойство не покидает тело. Оно словно охвачено глубинным зудом, и я не знаю, как его унять.

Внезапно на экране возникает «…», и я, вся внимание, сажусь прямо. А потом появляется сообщение.

Ты, кажется, говорила, что нам надо остыть.

Я улыбаюсь так широко, словно на большинство мест в Конгрессе выбрали женщин.

Это ТЫ так говорил.

Ответ приходит очень быстро.

Нет, я такого сказать не мог.

Я выдыхаю – то ли фыркаю, то ли улыбаюсь.

Ты прав. Мне показалось, что ты совсем не хочешь останавливаться.

Значок «…» появляется снова, и Лен отвечает:

Не хочу.

Снова екает в груди так сильно, что внутри меня вновь расцветает нечто теплое, тревожащее, странное. Тут я понимаю, что само это ощущение мне знакомо, но никогда прежде оно не было таким настойчивым. Ведь я и раньше иногда представляла себе, как целуюсь с другими парнями, только никогда не воображала, что произойдет потом.