Мишель Куок – Не доллар, чтобы всем нравиться (страница 42)

Он разглядывает пальмы над головой и внимательно подбирает слова.

– Мы с доктором Гуинном побеседовали.

– О чем же?

Улыбка его становится плутовской.

– Я рассказал, что ты предупредила меня насчет акции и четко дала понять – это дело принципа, а принципы я уважаю. Я подчеркнул, что, как он и надеялся, мы до сих пор во вполне дружеских отношениях.

Лен украдкой бросает на меня лукавый взгляд.

Мое лицо слегка краснеет.

– И?

– С учетом этого факта я попросил его пересмотреть вопрос с твоим наказанием, потому что у нас свобода слова.

Меня все равно гложут сомнения.

– И что он на это ответил?

– Если честно, он отреагировал спокойнее, чем я ожидал. Вид у него был такой, как будто я его позабавил. Спросил, знаю ли я, что мы с тобой оба критикуем его решения о распределении наказаний.

– Единственное, в чем мы сходимся.

– Похоже на то. – Лен снова ухмыляется. – В общем, он в своей фирменной манере объяснил, что я привел весомый довод: школьники, как и все граждане, имеют право на свободу слова.

– Но?..

– Точно, но школы оставляют за собой право наказывать поведение, мешающее учебному процессу.

– А если человек стоит на обеденном столе и орет в мегафон – это считается поведением, мешающим учебному процессу?

– Возможно, в случае, если человек еще и вот так наряжен.

– Нечего сваливать вину на потерпевшего. Давай ближе к делу.

– Ладно, в общем, я еще упомянул, что моя мама адвокат и ты говорила с ней перед акцией.

– Но такого не было!

– Вообще ты с ней разговаривала, и это было перед протестом.

– Что?!

– Я сказал, что моей маме хорошо знакомы случаи, связанные со свободой слова учащихся, и, по сути, тебя нельзя наказывать за акцию строже, чем за обычный прогул. – Лен поглаживает подбородок. – Конечно, тот факт, что после уроков оставили только тебя, а других отпустили…

– Означает, что меня наказали за руководство протестом, а не за то, что я ушла с урока.

– Мне больше нечего добавить.

Я качаю головой в изумлении:

– Ты ведь знаешь, что необязательно было это делать. Я бы не умерла, если бы несколько дней посидела в школе после уроков. – И с горечью добавляю: – Мне не нужно, чтобы меня спасали.

– О, это я знаю. – Уголок его рта приподнимается. – Но разве не здорово, что хоть раз патриархат подсуетился ради твоего блага?

На самом деле я бы предпочла, чтобы патриархата вообще не было. Впрочем, надо заметить, Лен не ошибся.

– А как Гуинн отреагировал на то, что ты косвенно пригрозил ему подать от моего имени иск?

– Он спросил, часто ли мама просит меня представлять ее клиентов.

– О боже. – Я умираю. – Он тебя раскусил.

– Ну, может, чуточку.

– И что ты сделал?

– Признался в том, что он, я уверен, и так подозревал.

– И в чем же?..

– Ты и сама знаешь.

Я пропускаю эту загадочную реплику, поскольку понятия не имею, что с ней делать.

– И что потом?

– Он просто сел поудобнее, сложил руки на груди и долго на меня глядел, как будто пытался что-то понять.

– А дальше?

– Сказал, что позволит нам самим во всем этом разобраться.

– И все?

– И все.

Минуту мы оба молчим. Потом Лен вытаскивает из кармана штанов ключи, подбрасывает их в воздух и ловит одной рукой.

– Ну так как?.. Что ты думаешь? – говорит он, косясь на меня. – Попробуем разобраться?

26

Вот так, друзья мои, девушка, олицетворявшая правосудие, оказалась на гладко застеленной кровати патриархата, запрыгнула на этот самый патриархат и в пылу сражения резким пинком сбросила маленький баскетбольный мяч с клетчатого пледа. Мячик катится по ковру, мы хихикаем, слегка сталкиваемся лбами и целуемся по-настоящему. И все это, надо сказать, очень приятно.

Какое-то время мы увлеченно целуемся, и только когда я чувствую, как ладонь Лена скользит вверх по моему бедру, так что подол платья собирается складками, я резко выпрямляюсь. В ответ он тут же убирает руки, сцепив их на затылке.

– Извини, – говорит Лен, смеясь. Он слегка запыхался. – Извини, не надо было.

– Нет, дело не в том…

Если честно, его рука на моем бедре сильно взбудоражила, и мне любопытно узнать, чего именно он хотел. Это достаточно легко выяснить, но меня останавливает серьезность того, что` все это будет значить, поэтому я сажусь к стене, подтягивая колени к груди.

Лен приподнимается на локтях.

– У тебя все в порядке?

– Ага, – отвечаю я. – Просто… может, нам не стоит этого делать?

Теперь он садится на постели.

– Да?

– Из-за меня шестьдесят человек чуть не оставили после уроков. И все из-за акции протеста против тебя, между прочим. Я бы подвела своих товарищей, если бы позволила тебе меня лапать.

Он ухмыляется:

– Феминисткам уж и мутить ни с кем нельзя?

– Я имею в виду, этой конкретной феминистке нельзя мутить с тобой. – Я отодвигаю его ноги, чтобы выпрямить свои и не касаться его. – Особенно при том, что до сих пор неясно, собираешься ты отказаться от должности или нет.

Лен вздергивает подбородок и смотрит на меня сквозь ресницы. Взгляд его одновременно летаргический и вызывающий.

– Откажусь, – заявляет он.

Эта прямота меня обезоруживает.