Мишель Куок – Не доллар, чтобы всем нравиться (страница 36)

Проблема в том, что я-то как раз очень много времени думаю о Лене.

Я делаю домашку, помогаю папе отвечать на вакансии, редактирую статьи для «Горна» – и параллельно со всем этим я прокручиваю в голове тот поцелуй, все наши разговоры и жесты с момента знакомства. Больше всего преследует меня воспоминание о первом понедельнике после матча. Когда я вхожу в помещение, где может быть Лен (в редакцию «Горна» или кабинет, где у нас пятым уроком идет английский), сердце у меня заводится, как бешеное, я небрежно так оглядываюсь, будто никого не высматриваю, но, естественно, я высматриваю его. И каждый раз, когда я его вижу, меня как громом поражает, словно я впервые это осознаю: боже, какой он все-таки красивый.

Но я тут же возвращаюсь к своим делам и делаю вид, будто все как обычно.

Сам Лен мог бы вести мастер-класс по тому, как изображать отсутствие интереса. Не считая любопытного взгляда, когда он меня увидел в первый раз после поцелуя (взгляда, который я проигнорировала), он тоже никак не выдает себя. Он настолько стоически себя ведет, что иногда мне кажется, будто я все выдумала.

В эти моменты я заглядываю в телефон и читаю последнее сообщение от него, на которое я до сих пор не ответила.

На следующее утро я вижу, как он приходит на нулевой урок вместе с Натали. Они явно шли от парковки вместе, и говорит в основном Натали.

– Какая у тебя была скорость подачи до операции? – слышу я ее слова.

Сегодня она очень красивая, волосы зачесаны в один хвост сбоку. Может, даже слишком красивая.

– Где-то сто пятьдесят, – отвечает Лен, опуская рюкзак в привычном углу.

– Километров в час? – Натали округляет глаза. – Это реально круто.

– Неплохо, – соглашается он со смешком.

Он забирается на сдвинутые вместе парты и открывает ноутбук, как всегда. Что меня бесит, так это то, что Натали тоже ставит свои вещи рядом и садится, как будто ее кто-то приглашал, а Лен на это не возражает.

– Я слышала, из всей команды ты выбил больше всех аутов, – говорит Натали, которая теперь так и сыплет бейсбольной статистикой команды Уиллоуби.

– Значит, и это ты слышала? – ухмыляется Лен.

– В смысле, в «Горне» читала, – поправляется она. – Как ты стал таким классным питчером?

Он пожимает плечами.

– Наверное, благодаря тренировкам, – говорит он. – Кто его знает.

– Может, это оттого, что ты такой высокий. – Натали упирает подбородок в ладони. – Кстати, какой у тебя рост?

– Метр девяносто, – отвечает Лен. – А у тебя?

– Метр шестьдесят! – Она заливается так, будто ничего смешнее на свете нет.

– Эй, Натали, – окликаю ее я, потому что не хочу блевануть.

Почему она ведет себя как дура? Единственным ее плюсом всегда было только то, что она не тупая.

И Лен, и Натали смотрят на меня.

– Можно твой черновик? – спрашиваю я.

– Конечно, – отвечает Натали. Однако моего вмешательства явно недостаточно для того, чтобы прервать их искрометный диалог, потому что она снова оборачивается к Лену. – Жаль, что ты больше не играешь, – замечает она. – Так здорово было бы посмотреть на тебя на поле.

– Может, еще увидишь, – говорит Лен. – Может, я еще вернусь.

И лицо у Натали становится таким довольным, что я напоминаю:

– Я бы хотела прочитать твой черновик сегодня, Натали.

Позже, заметив Лена возле его шкафчика, я не могу сдержаться. Я подхожу и, не в силах скрыть раздражение, спрашиваю:

– Почему ты всем говоришь, что вернешься в бейсбол, если не собираешься этого делать?

Лен, шарящий в шкафчике среди книг, не спешит отвечать. А когда наконец говорит, слова его звучат так холодно, словно их подали на блюде со льдом.

– То есть… почему я так сказал Натали?

– Ну да.

– А может, я передумал после нашего с тобой разговора.

Он отточенным движением захлопывает дверцу шкафчика. Потом улыбается мне – улыбка его слишком вежливая, и поэтому ничего не значит, – и шагает прочь.

Я увязываюсь следом.

– Не понимаю, как ты ее выносишь, – говорю я, и мой капризный тон даже мне самой противен. – Она такая гадкая.

– Ну, со мной она очень милая.

– Но она явно с тобой заигрывает, – замечаю я. – Постоянно причем.

– А что в этом плохого? – При этих словах он останавливается и поворачивается ко мне, так что я чуть не падаю, запнувшись о его ноги. – Она знает, чего хочет, и четко это показывает.

Лен не выглядит сердитым, но эта реплика – удар, да еще какой.

Я не нахожу ответа, и он поворачивается, чтобы уйти.

– А она тебе хоть нравится? – ляпаю я. – Потому что если нет, то ты не должен ее обнадеживать.

Лен долго меня изучает.

– Не все делится на черное и белое, – говорит он. – Ты, по-моему, это знаешь.

И, не сказав больше ни слова, он уходит.

Я его не задерживаю. Я знаю, что веду себя отвратительно, но что еще я могу сделать? Надо извиниться и сказать: я поцеловала тебя просто в шутку, ничего серьезного, ты мне не нравишься.

Вот только я не могу заставить себя это произнести, поскольку я не уверена, что это правда.

И эта внезапная мысль меня тревожит. Первая моя реакция – смутное разочарование в самой себе. Какая банальщина – запасть на такого парня, как Лен. Как избито. Этот парень всего полгода назад ходил в куртке школьной бейсбольной команды. Почему я не могла влюбиться в кого-то вроде Джеймса, у которого хотя бы прогрессивные политические взгляды и который раньше встречался с курильщицей? Вторая моя реакция – это паника. Через два дня я должна встать во главе акции протеста против того, чтобы Лен стал главным редактором «Горна» в следующем году. Он не должен мне нравиться. Я представляю, как верхняя губа Вайноны изгибается, как всегда бывает, когда ей что-то противно. Или как Серена швыряет мне в лицо свою новую книгу о феминизме и кричит: «Он тебе нравится? Тебе, значит, нравится патриархат?»

Если это вылезет наружу, все, что я говорила о феминизме, превратится в полный фарс. Сама я бы могла это пережить, но теперь, когда другие люди столько поставили на кон, я не могу этого допустить. По последним подсчетам Серены, в акции участвуют уже шестьдесят четыре человека. Кажется, это не так много, пока не задумаешься, что шесть процентов учащихся школы готовы выйти протестовать, ведь ты им сказала, что это нужно и важно.

Может, надо все отменить? Вот только есть у меня ощущение, что это был бы самый нефеминистский поступок из возможных. Я уже знаю, что обо мне скажут: Элайза дала по тормозам из-за парня. И надо же, именно из-за этого парня.

Я выпускаю долгий вздох. Вдруг оказывается, что мне хочется чего-то такого запутанного. Я, как прежде, хочу быть главным редактором «Горна» и феминисткой. И хочу, чтобы другие девушки тоже оставались феминистками. Но еще я чего-то хочу от Лена, а чего именно – я и сама понимаю только отчасти. Я вспоминаю вечер после бейсбольного матча. Почему я его поцеловала? Почему я сделала это первой? Почему-то такое чувство, будто в тот момент я что-то потеряла, хотя на самом деле это не так. В смысле, я знаю, что он ответил на мой поцелуй – боже, и как ответил! – но чего хотят парни, и так понятно. Но должна ли этого хотеть феминистка? Должна ли феминистка угрызаться, если этого хочет? И тут я вспоминаю день, с которого началась вся эта бодяга, когда Лен сидел верхом на парте и вслух зачитывал то, что я написала про него, притом таким беспечным тоном, который, как я теперь понимаю, был наигранным. Он притворялся, что мои слова его ничуть не оскорбили, но это было не так. И почему-то именно его деланое равнодушие меня больше всего задевает.

Я чувствую себя мусором.

22

– Так что оно точно должно быть белым, – заявляет Серена, передвигая вешалки в секонд-хенде «Гудвилл» одну за другой. – Белый у меня четко ассоциируется с Грецией.

Я бреду за ней с охапкой платьев, которые она на меня уже нагрузила.

– Вообще-то образ богини Правосудия основан на представлениях шестнадцатого века о богине Юстиции, а ее почитали римляне, – замечаю я.

– Ну, римляне наверняка слизали идею у греков. – Она отмахивается от смены целых империй небрежным движением кисти. – Они же всегда так и делали, разве нет?

Для образа богини Правосудия у меня уже есть весы (которые стояли на консольном столике в коридоре у Серены дома) и меч (его нам одолжил Даг, который на прошлый Хеллоуин наряжался Королем Артуром), так что теперь осталось только подобрать платье. Серена с энтузиазмом вызвалась помочь мне найти идеальное.

Она подает мне очередное бальное платье цвета слоновой кости, и я решаю не упоминать о том, что недавно ученые выяснили: древнегреческие и древнеримские статуи изначально не были белыми, и, скорее всего, мраморные изваяния, которые мы видим сейчас, были раскрашены яркими, может, даже кричащими цветами. Миз Перес, которая вела у нас мировую историю в прошлом году, рассказала нам с Вайноной об этом однажды дождливым днем, когда мы остались на обед в историческом классе. Представление о чистой белизне как образце классического идеала, сказала учительница, это современный миф.

Но Серена, похоже, настроена именно на белый, так что я не спорю. Кроме того, я обеспокоена куда более щекотливым вопросом: как не выдать того, что я поминутно думаю о реакции Лена на этот протест. Сейчас до акции осталось два дня, и чем ближе время «Ч», тем больше у меня сомнений. Он будет делать вид, что ему все равно, но это будет только притворство. Он будет вежливо улыбаться мне, но эта улыбка будет поцелуем смерти, и настоящей улыбки я от него уже никогда не дождусь.