Мишель Куок – Не доллар, чтобы всем нравиться (страница 17)

– Но доктор Гуинн не китаец, так что, возможно, нет никакого пятна на репутации. И бить никого не надо.

– Néih góng māt gwái ā? – отмахивается мама от той глупости, которую я только что сморозила. Затем поворачивается к папе и говорит: – Твою младшую дочь вечно ругают учителя.

– Что? Когда такое было?

Меня ни разу не оставляли после уроков. Даже в этот раз не оставили!

– А в начальных классах ты не получила награду за гражданскую позицию, как все остальные. Ты получила только «за успехи в правописании».

Я смотрю на Ким. Та кашляет в форму W‐2.

– Я что, виновата, что я единственная получила награду, которую дают за реальные умения?

Мама игнорирует мою реплику.

– Вся эта история с выборами в «Горн»… Мы ведь, по-моему, уже говорили об этом. – Вдруг ее осеняет. – Знаешь, в чем настоящая проблема? Néih dōu meih yihng cho. Ты все еще считаешь, что ты права. Если ты проиграла, надо это принять и вынести урок, чтобы в следующий раз получить лучший результат. Это должны делать и мальчики, и девочки. Не обвиняй других в своих ошибках.

Я наклоняюсь над барным стулом и ставлю локти на стойку.

– Но разве тебе не кажется, что иногда женщинам приходится труднее?

– Ну, естественно, труднее, – говорит мама. – Я постоянно жалею, что я не мужчина.

Это правда. Она всегда это повторяет. Скорее всего, она мечтала быть другого пола еще до своего рождения. Мама – четвертый ребенок в семье и четвертая девочка, поэтому, согласно семейному преданию, A Gūng хотел обменять ее на мальчика. Он даже нашел неподалеку семью китайцев из Ханоя, которые не прочь были поменяться, потому что у них уже было слишком много мальчиков. Но в последний момент A Pòh передумала, так что пришлось им довольствоваться четвертой дочкой.

– Да, но может, это необязательно? – спорю я. – Может, все может быть куда лучше?

– В твоем случае все уже намного лучше, – отвечает мама. – Вот у вашего отца две дочери, но это его не огорчает. – Она поворачивается к папе. – Ты огорчаешься, что у тебя нет сыновей?

Папа, который только что заглотил остатки жареного риса, встает, чтобы помыть миску и палочки. Отвечает он кратко:

– Нет.

– Видишь? – говорит мама так, будто это решает дело.

– Но я хочу, чтобы ситуация изменилась в целом. Начиная с того, что происходит в школе.

– И что же изменилось к лучшему от твоих выпадов? Ты только сама попала в переплет. – Мама вздыхает. – Ты ведь знаешь, что твоя мама больше всего на свете боится разговаривать с этими gwái lóu. Но при этом ты специально устраиваешь скандал, и мне звонит твой haauh jéung!

Папа ставит вымытую миску на пластиковую сушилку поверх тарелок, которые мама вымыла до этого. Он пытается сбежать из кухни незаметно, но мама его ловит:

– Ты что, ничего не скажешь дочери?

Папа потирает нос.

– Aiyah, это такая ерунда, – говорит он, делая шаг в сторону гостиной. – Просто поговори с haauh jéung, и все будет в порядке.

– Haih lā! Все тебе ерунда. Все тебе просто. Вот только почему-то занимаешься этим всем не ты. – Мама поправляет очки и снова сосредоточивается на экране компьютера. – Твой папа, – говорит она Ким, – jihng haih dāk bá háu. Одни разговоры.

Папа, двигаясь в сторону ванной, чтобы принять душ, смеется и передразнивает маму:

– Одни разговоры.

– Вот именно! – кричит мама ему вслед. И, обращаясь к нам, добавляет: – Он до смерти боится всего на свете, поэтому ничего не делает.

– Федеральный идентификационный номер работодателя, – читает Ким. Она берет еще одну форму W‐2 и кладет ее перед мамой. – Теперь папиного.

12

– Доброе утро четверга, «стражи»! – доносится из телевизора голос Серены Хванбо.

Я сижу на первом уроке химии, пытаясь доделать домашнее задание по математике и найти вершину параболы.

– Привет.

У Джеймса мутные глаза, и сегодня он особенно похож на ночное животное. В одиннадцатом классе он выбрал углубленный курс химии как факультативный предмет, чтобы угодить матери – та по сей день считает, что он когда-нибудь станет врачом. Он сидит рядом со мной, и хотя обычно в это время он сильно погружается в апатию после эйфории, которую чувствует в «Горне», сегодня он пытается привлечь мое внимание с нехарактерной настойчивостью.

Я игнорирую его, потому что не хочу отвлекаться от задачи, но тут Джеймс снова пихает меня локтем, от чего у меня укатывается карандаш.

– Сегодняшнее объявление стоит посмотреть, – говорит он вполголоса.

Я уже хочу нагрубить ему, чтобы прекратил меня троллить, и тут краем глаза вижу, что у Серены на экране приколот к блузке один из моих огромных бейджиков «Я ЗА ФЕМИНИЗМ». В прямом эфире.

Что за?.. Меня что, только что пропиарила Серена Хванбо? Мои одноклассники тоже заметили новый аксессуар Серены и начали пялиться на такой же значок, приколотый к моему кардигану. Встав для произнесения Клятвы верности, все мы думаем о жесте Серены: что все это значит?

Ближе к концу объявлений мы получаем ответ на наш вопрос. Филип, как прирожденный ведущий программы «Доброе утро, Америка», первым затрагивает волнующую тему.

– Серена, не могу тебя не спросить, – начинает он, – что это у тебя на блузке?

Серена смотрит прямо в объектив.

– Не знаю, в курсе ты или нет, Филип, но я тоже феминистка. Так что я надела этот значок, чтобы выразить поддержку моей подруге, Элайзе Цюань.

Джеймс, кажется, по-настоящему озадачен, как будто скорее поступит в медицинский, чем поверит, что Серена Хванбо только что назвала меня подругой.

– Сексизм действительно существует в школе Уиллоуби, хотя нам не хочется это признавать. И я восхищаюсь тем, что Элайза высказала свою точку зрения. Трудно быть лидером, если ты девушка. Люди постоянно тебя оценивают и осуждают. – Серена старается успокоиться, ее красивые глаза полны невыраженных эмоций. – Возможно, меня осуждают прямо сейчас за то, что я согласилась с Элайзой. И тем не менее она права. Я думаю, в следующем году именно она должна стать главным редактором «Горна». И все мы должны внимательнее отнестись к теме неравенства.

Это заявление потрясает меня так же, как и остальных присутствующих, и все мы таращимся на экран, ожидая увидеть еще что-нибудь.

– Ну, еще Элайза хочет, чтобы в следующем году президентом школы стала девушка, – замечает Филип, который, по слухам, тоже собирается баллотироваться. – Значит ли это, что ты хочешь выдвинуть свою кандидатуру?

Серена застенчиво улыбается:

– Все может быть.

Они заканчивают передачу, а Джеймс шутит:

– Что за дела, Цюань? Ты ведь должна писать новости, а не быть инфоповодом.

– Слушай, Элайза, – зовет через весь класс Марипоса Абарка (которая до этого момента знала меня только как девчонку, постоянно подводящую волейбольную команду на физкультуре), – у тебя еще остались такие значки?

Когда звенит звонок на обеденный перерыв, мы с Вайноной направляемся на наше привычное место возле библиотеки: у ее дверей лежит замечательная бетонная плита, тихое местечко в тени навеса. Пока мы делаем марш-бросок до этого дальнего угла, я замечаю в центре школьного двора, под единственным тенистым дубом Серену и ее компанию. Мы с подругой любим сидеть там после школы, а сейчас, в такой час пик, мы даже не пытаемся бороться за это место.

– Если честно, – говорит Вайнона, – я удивлена, что у Серены вообще появилась хоть одна связная мысль на этот счет.

Я бросаю на нее укоризненный взгляд, но подруга только пожимает плечами:

– Что? Ты сама наверняка подумала то же самое.

И все же нельзя отрицать, что Серена – это сила, с которой надо считаться. Тридцать секунд ее благосклонности, и комментарии в Сети обо мне начали преображаться, как по волшебству.

«@iluvtoast: Я так рада, что @princessserenabo вступилась за @elizquan. Люди повели себя мееерзко, и давно пора было их поставить на место.

@lavender1890: Люблю вас, сестры! Девчонки рулят @princessserenabo @elizquan

@dottieingo: Я с самого начала говорила, что @ elizquan права».

– А главное, разве Серена хоть что-то новое сказала по теме? – Вайнона, похоже, в замешательстве. – Она же тупо повторила то, что говорила до этого ты.

И как раз в эту секунду Серена, которая сидит на краю стола, подняв ноги, будто демонстрируя в рекламе свои белые теннисные кроссовки, замечает нас и машет рукой. Она игриво прислоняется к Джейсону, который вытряхивает себе в рот половину картонного пакета оранжевых скрюченных ломтиков картошки фри.

Теперь мы с Вайноной никак не можем притвориться, будто ее не видели, так что я несмело помахиваю ладонью в ответ.

– Садитесь к нам, – приглашает она.

– Ты что наделала? – цедит подруга сквозь зубы.

Мы подходим к столу, и мне вдруг становится очень неловко от того, что моя сумка с обедом куда больше, чем холщовый шопер Серены, в котором она носит учебники. Этот шопер лежит рядом с ней – абсолютно плоский и пустой. Некоторые девушки умудряются жить без рюкзака, совершенно свободные от бремени задротства. Серена – одна из них.