Мишель Куок – Не доллар, чтобы всем нравиться (страница 13)
– На этом у нас все, – говорит она, смеясь, словно не совсем понимает, что сейчас произошло. Тем не менее она умудряется не забыть прощальную фразу: – Хорошего утра и удачи!
9
Доктор Гуинн, лысеющий, с грушеобразной фигурой, откидывается на спинку кресла и улыбается мне. Я всегда считала, что он нормальный дядька, но сейчас, когда в уголках его глаз собираются морщинки, я задумываюсь, может, Вайнона права и за этими очками Санта-Клауса нет ни одной добродушной искорки? В них, скорее, нечто более зловещее. Вроде недоброго отблеска.
– Как твои дела, Элайза? – спрашивает он.
Я, так и не сняв рюкзак, сижу на краешке стула, какие стоят во всех учреждениях района, словно бы в уверенности, что администратор миз Уайлдер вот-вот заглянет и извинится за досадную ошибку. Скажет, что доктор Гуинн совсем не меня хотел видеть, а какую-то другую Элайзу Цюань – ту, которая выкидывает настолько возмутительные фокусы, что ее приходится вызывать к директору.
– Я в порядке, – отвечаю я. – А как вы поживаете?
Доктор Гуинн распрямляется, ставит локти на стол, сложив ладони вместе.
– Если честно, моя дорогая, я немного удивлен. Раньше это ты договаривалась о встречах со мной.
За эти годы я много раз брала интервью у доктора Гуинна для «Горна», и, надо сказать, этот стул никогда не казался мне таким неудобным, как в эту минуту.
– Ну, видимо, сегодня вопросы будете задавать вы, – бодро говорю я.
– Это верно, – со смешком отвечает доктор Гуинн. – Это верно. – Он снова отклоняется назад, разглаживает галстук с принтом из диких уток. – Ну что ж, тогда начнем без предисловий? Ты знаешь, почему я пригласил тебя сюда сегодня?
Я смотрю на небольшой поднос с ирисками, который всегда стоит у доктора Гуинна на краю стола. Я думаю, не взять ли одну, но решаю, что не стоит.
– Из-за моего несогласованного утреннего объявления?
Доктор Гуинн снова улыбается.
– Я не собираюсь делать тебе выговор, Элайза. Я просто хочу кое-что обсудить. – Он стучит пальцами по подлокотникам. – Ты подняла очень интересные вопросы насчет равноправия полов и главных постов для учащихся в Уиллоуби как в своем сочинении (или, кажется, ты его называешь манифестом), так и в объявлении этим утром. Что касается приведенных тобой цифр, видно, нам действительно еще есть над чем работать.
Я внутренне собираюсь, потому что это явно не все, что он хочет сказать.
– И, безусловно, как педагог, я всегда стараюсь способствовать тому, чтобы учащиеся мыслили критически и выражали собственное мнение, что ты как раз и сделала. Однако… – Директор скрещивает руки на груди, и я замечаю, что кожаные вставки у него на локтях истончились после долгих лет подобного жеста. – Моя обязанность также состоит в том, чтобы четко дать учащимся понять, что для выражения разумного несогласия есть особо отведенное время и место. И, к сожалению, Элайза, утренние объявления, которые были использованы в личных целях, для этого совершенно не подходят.
Тут он открывает ящик стола и достает бейдж «Я ЗА ФЕМИНИЗМ», точно такой же, как у меня на груди. Видимо, директор попросил кого-то принести ему значок из женской раздевалки.
– Я вижу, вы верите в равноправие полов, – замечаю я.
Мистер Гуинн усмехается.
– Да, верю, – говорит он, кладя бейдж передо мной, – и очень искренне. Я только хочу предположить, что, возможно, твоему делу пойдет на пользу менее враждебный подход?
Я изучаю бейджик, который лежит передо мной, как привлеченный к суду преступник.
– Быть феминисткой значит проявлять враждебность?
Доктор Гуинн опускает ладони на стол.
– В наше время так много конфликтов, Элайза. По любому вопросу защитники каждой из сторон все глубже уходят в оборону, так что возможности для примирения почти или совсем не остается. Иногда я тревожусь, что такая тенденция оказывает пагубное влияние на молодежь. – Он и правда выглядит огорченным. – Видишь ли, я надеюсь, что ваше поколение станет авангардом новой культуры учтивости и компромисса. На самом деле я считаю, что это моя обязанность – постараться, чтобы так и произошло.
– Понятно, – говорю я, не зная, что еще на это ответить.
– Так что, нет, моя дорогая, феминизм как таковой не подразумевает враждебности. Вот только постарайся поразмыслить над тем, каким образом ты до этой минуты презентовала свои аргументы, и подумай, делала ли ты это с позиции отчуждения или приобщения. Например, побуждать девочек к тому, чтобы участвовать в школьных президентских выборах, – это одно. А вот требовать отставки Лена – это совершенно другое.
Я обдумываю его слова.
– Вы правы, – соглашаюсь я, – но, наверное, я просто не совсем понимаю… как можно примирительно ответить на то, например, что мой шкафчик разрисовали маркером и напичкали тампонами?
– Может, для начала не вываливать их на пол в прямом эфире?
В чем-то с ним трудно не согласиться.
– Естественно, то, что твой шкафчик измазали – это неприемлемо, и будь уверена, что виновный понесет наказание, если его или ее удастся обнаружить, – продолжает директор. – Но, если честно, я был разочарован тем, как ты необдуманно поступила и усугубила это хулиганство. Обсуждать такие, хм, личные вопросы в прямом эфире да еще в образовательном учреждении, это попросту дурной тон.
– Не особенно личные, – возражаю я. – Все, кто сидит в соцсетях, в курсе, что произошло в «Горне». И, кстати, знаете, на моем шкафчике до сих пор написано «ФЕМИ-НАЦИСТКА».
Доктор Гуинн прочищает горло.
– Я имел в виду тему… женской гигиены.
До меня не сразу доходит.
– Вы хотите сказать, что тампонам не место в утренних объявлениях?
Доктор Гуинн секунду задумчиво изучает меня.
– Возможно, миз Уайлдер поможет мне объяснить. – Он пожимает плечами, как будто это не его задача. – Я просто хочу обеспечить всем школьникам комфортную среду.
Слушайте, я все понимаю. Тампоны – это стыдно. Месячные – это стыдно. ПМС почему-то не стыдно, но это, наверное, от того, что данная аббревиатура стала синонимом плохого настроения у женщин. И вся эта история с
Но очень странно сидеть и слышать от доктора Гуинна то, насколько месячные постыдны. Да у него же ни разу в жизни не было менструации – как он вообще может иметь о ней какое-то мнение?
– А может быть, – говорю я как можно более примирительным тоном, – в этой среде не всем комфортно… поскольку нам нельзя публично говорить о том, что является нормальной, здоровой частью жизни каждого учащегося и преподавателя Уиллоуби, у кого бывают месячные?
Устарелое переговорное устройство на столе доктора Гуинна жужжит: это миз Уайлдер передает сообщение, не сулящее ничего хорошего.
– Мистер Димартайл ожидает в приемной, – говорит она, а потом шуршание в динамике со щелчком прекращается.
Директор зажимает кнопку и отвечает:
– Спасибо, Клэр, через минуту мы будем готовы с ним пообщаться.
Какое-то время он ничего больше мне не говорит. Этого времени хватает, чтобы я начала задаваться вопросом, что значит это «
Наконец он улыбается.
– Очень хорошо, Элайза. Похоже, нам всем время от времени необходимо пересматривать свои взгляды. Я понимаю, что ты хочешь сказать, – он указывает на значок «Я ЗА ФЕМИНИЗМ», – но я надеюсь, что и ты меня поймешь. – Директор снимает очки, открывает другой ящик стола и достает салфетку из микрофибры. – С возрастом, сталкиваясь с установившимися в обществе нормами, ты, скорее всего, будешь не раз замечать за собой злость, – говорит он, протирая стекла. – Взросление отчасти состоит в том, чтобы научиться реагировать на это продуктивно.
Он полирует стекла без всякой спешки, и каждая секунда промедления мучит все больше, потому что я чувствую: мне не понравится то, что сейчас будет.
– Давай, к примеру, обсудим твои взаимоотношения с Леном.
– Я…
– Выслушай меня, Элайза. Вы сотрудники. Вы равные. Сейчас создается впечатление, что у тебя много неприязни по отношению к нему, и это можно понять. Ты чувствуешь, что у тебя что-то отняли. И, возможно, в каком-то смысле в этой ситуации была допущена несправедливость. Но жизнь, моя дорогая, часто бывает несправедлива. Однако правильное решение состоит в том, чтобы не углублять яму, в которой ты стоишь. Нужно протянуть друг другу руки над траншеями, и, как сказал бы наш дорогой друг Форстер, соединить. Только соединить [4]. – Директор встает и подходит к закрытой двери. – Для этой цели я пригласил Лена присоединиться к нашему разговору. Я надеюсь, ты не против?
– А-а… – говорю я, и он открывает дверь.
Лен устроился на одном из таких же пластиковых стульев прямо напротив кабинета доктора Гуинна. Когда дверь открывается, он поднимает голову. Димартайл сидит ссутулившись, уложив локти на колени, как будто его отправили на скамью запасных. Толстая книга в мягкой обложке веером раскрыта в его руках.