Мирослава Верескова – Босс и Ассистентка (страница 2)

Вместо этого мой мозг подсовывал другие картинки. Вот мы в этой сибирской избушке. За окном вьюга. Мы одни. Он толкает меня к стене, срывает это дурацкое офисное платье, его руки жестко сжимают мои бедра, а губы – злые, требовательные – впиваются в мои… Он поднимает меня, я обвиваю его ногами, и он входит в меня, глубоко, резко, без прелюдий, прямо здесь, у стены из грубых, неотесанных бревен…

Я резко открыла глаза. Дыхание перехватило. Черт. Черт. Черт. Я посмотрела на него. Он повернул голову и теперь смотрел прямо на меня. В его серых глазах плескался огонь. Он видел. Он все понял. Он знал, о чем я думала. Легкая, самодовольная ухмылка тронула его губы.

– Приятные сны, Лебедева? – прошептал он так тихо, что его слова были почти неразличимы за гулом двигателей.

Я вырвала свою руку из его плена.

– Мне снился кошмар. В главной роли были вы.

– Я всегда играю главные роли, – спокойно ответил он и снова отвернулся к окну, оставляя меня наедине с моим пылающим лицом и телом, которое гудело от незапланированного и совершенно неуместного возбуждения.

Остаток полета я провела, уставившись в одну точку и мысленно повторяя мантру: «Я его ненавижу. Я его убью. Я его расчленю и скормлю сибирским медведям». Но под эту мантру предательская влага собиралась между моих ног, а кожа в том месте, где он меня касался, все еще горела.

Когда самолет приземлился, я была готова выскочить из него, как пробка из бутылки шампанского. Но Волков не спешил. Он дождался, пока все выйдут, и только потом поднялся.

– Идемте, Яна. Нас ждет машина.

Мы вышли из здания аэропорта, и меня тут же ударил в лицо мороз. Настоящий. Злой, колючий, сибирский. Воздух был таким холодным, что, казалось, его можно было потрогать. Он обжигал легкие, заставлял глаза слезиться. Я инстинктивно съежилась в своем тонком пальто, которое было рассчитано на московскую зиму, а не на этот филиал Северного полюса.

Волков, казалось, не замечал холода. Он стоял в своем расстегнутом пальто, под которым виднелся лишь пиджак, и вдыхал морозный воздух так, словно это был его любимый парфюм. Хищник в своей стихии.

У входа нас ждал огромный черный внедорожник. Водитель, мужчина необъятных размеров в тулупе, молча погрузил наш багаж. Волков открыл для меня заднюю дверь. Джентльмен, чтоб его.

– После вас.

Я нырнула в теплое нутро автомобиля, и он сел рядом. Снова. Слишком близко. В замкнутом пространстве машины его запах, смешанный с запахом дорогой кожи салона, стал еще гуще, еще более одуряющим.

– Сколько еще ехать? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от холода и нервного напряжения.

– Часа два. Если повезет, и метель не начнется.

Метель. Прекрасно. Просто вишенка на торте моего провального Нового года.

Машина тронулась, унося нас прочь от огней крошечного аэропорта, в непроглядную тьму заснеженной тайги. За окном не было ничего, кроме белой пелены, которую выхватывали из темноты фары. Мы ехали в тишине. Водитель молчал, Волков смотрел в окно. А я смотрела на него.

В полумраке салона его лицо казалось высеченным из камня. Резкие, правильные черты, упрямый подбородок, прямой нос. Он был не просто красив. В нем была порода, сила, опасность. И эта опасность манила меня, как пламя манит мотылька. Я знала, что обожгусь. Знала, что он сожжет меня дотла. Но ничего не могла с собой поделать.

Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Два часа. Еще два часа в этой клетке с ним. А потом – целая ночь. Или больше. В замерзающей избушке. Наедине.

Внезапно я поняла, что ненависть – это не то слово. Совсем не то. То, что я чувствовала к Глебу Волкову, было чем-то гораздо более сложным, горячим и опасным. И я с ужасом осознала, что часть меня, самая темная, самая безрассудная, ждет, когда мы наконец окажемся в этом ледяном аду. Ждет, чтобы посмотреть, кто из нас согреется первым, а кто – сгорит.

Слишком тесный бизнес-джет

Машина плыла сквозь молочную слепоту. Фары выхватывали из тьмы лишь бесконечный, гипнотизирующий хоровод снежинок. За окном выл ветер, и этот первобытный звук, казалось, проникал сквозь металл и двойные стекла, заползая под кожу ледяными иглами. Внутри, наоборот, было жарко. Слишком жарко. Печка работала на полную мощность, но дело было не в ней. Источником этого удушающего, вязкого жара был мужчина, сидевший рядом со мной.

Глеб Волков. Мой персональный апокалипсис в идеальном кашемировом пальто.

Тишина в салоне была густой, почти осязаемой. Она давила на барабанные перепонки сильнее, чем перепады давления в самолете. Водитель, скала в тулупе, не произнес ни слова с самого аэропорта. Волков смотрел в окно на несуществующий пейзаж. А я… я пыталась не дышать. Потому что каждый вдох был наполнен им. Его запах – этот дьявольский коктейль из бергамота, дорогой кожи и чего-то еще, хищного и морозного, – забивался в легкие, оседал на языке, туманил мысли. Он был повсюду. В этом замкнутом пространстве не было места, где бы не пахло им. Где бы не ощущалось его присутствие.

Я сидела, вжавшись в дверь, пытаясь создать иллюзию дистанции. Бесполезно. Его бедро было в каких-то жалких десяти сантиметрах от моего. Я чувствовала его тепло даже через плотную ткань своего платья и его брюк. Это было похоже на то, как чувствуешь жар от раскаленной плиты, даже не прикасаясь к ней. И мое тело, этот мелкий, гнусный предатель, тянулось к этому жару. Я буквально ощущала, как каждая клеточка моей кожи на левой стороне тела разворачивается в его сторону, как подсолнух к солнцу. К ледяному, арктическому солнцу, которое могло только сжечь.

Мой мозг лихорадочно работал, пытаясь найти спасение в сарказме. «Еще немного, и я начну фотосинтезировать от твоего самодовольства», – хотела сказать я. Или: «Если я умру здесь от теплового удара, завещаю свою коллекцию кактусов твоему фикусу. Они найдут общий язык». Но слова застревали в горле. Язык, обычно острый, как скальпель, присох к нёбу.

Я ненавидела его. Ненавидела за то, что он превращал меня, Яну Лебедеву, специалиста по решению нерешаемых проблем и чемпионку офиса по язвительным ответам, в трепещущую амебу. Я ненавидела его власть надо мной, которая выходила далеко за рамки трудового договора. И больше всего я ненавидела то, что где-то глубоко внутри, в самой темной и постыдной части моей души, мне это нравилось. Нравился этот густой, как патока, саспенс. Нравилось балансировать на лезвии ножа между ненавистью и желанием.

Внедорожник качнуло на ухабе. Слегка. Я даже не шелохнулась. Но Волков повернул голову.

– Все в порядке, Лебедева? Вас не укачивает?

Его голос в тишине прозвучал оглушительно. Низкий, бархатный, он вибрировал в самом низу моего живота, вызывая там тугое, пульсирующее тепло.

– Только от вашей компании, Глеб Андреевич, – сумела выдавить я, гордясь, что голос не дрогнул.

В полумраке я увидела, как уголок его губ дернулся. Не улыбка. Намек на нее.

– Держитесь за меня, если нужно. Я крепкий.

Это было сказано ровным, деловым тоном. Как будто он предлагал мне степлер. Но слова повисли в воздухе, пропитанные таким густым, непристойным подтекстом, что я чуть не задохнулась. Держаться за него. О да. Я живо представила, как мои пальцы впиваются в его плечи, ногти царапают дорогую ткань пиджака, пока он…

Так, стоп. Лебедева, вернись в реальность. В холодную, сибирскую реальность, где твой босс просто издевается над тобой.

– Спасибо, обойдусь, – отрезала я. – Предпочитаю держаться за что-то более надежное. Например, за ручку двери, ведущую прочь от вас.

Он хмыкнул. Этот тихий, гортанный звук был опаснее рычания.

– Боюсь, в ближайшие пару суток единственная дверь будет вести только в нашу общую реальность.

И в этот момент водитель, видимо, решил добавить драматизма в нашу пьесу. Машину тряхнуло. Не просто качнуло – ее подбросило так, словно мы наехали на небольшого, но очень упругого мамонта. Меня сорвало с места, и законы физики, эти безжалостные суки, швырнули меня прямо на него.

Мое плечо врезалось в его грудь – твердую, как каменная плита. Нос уткнулся куда-то в изгиб его шеи, и я на секунду ослепла от его запаха, теперь уже смешанного с теплым, мускусным запахом его кожи. А моя рука… моя правая рука, пытаясь найти опору в этом хаосе, сделала то, чего не должна была делать никогда.

Она приземлилась.

Прямо ему на бедро. Высоко. Очень высоко. Там, где дорогая шерсть брюк натягивалась на твердой мышце. Там, где начиналась самая интересная и, без сомнения, самая запретная территория. Эпицентр его власти.

Время остановилось. Замерло. Единственное, что двигалось – это снежинки за окном, лениво падающие в свете фар. Все звуки исчезли. Я не слышала ни мотора, ни ветра. Только оглушительный, панический стук собственного сердца.

Моя ладонь лежала на нем. Я чувствовала под пальцами каждую ниточку дорогой ткани. А под тканью… Под тканью я чувствовала его. Твердость мышц. Обжигающий жар, который проникал сквозь материю, сквозь мою кожу, прямо в кровь. Это был не просто теплый мужчина. Это был раскаленный добела металл.

Секунда. Две. Я должна была отдернуть руку. Извиниться. Съязвить. Сделать что угодно. Но я не могла. Мои пальцы словно приросли к нему. Мозг отключился, уступив место чистым, животным инстинктам. И эти инстинкты кричали не «убери», а «сожми».