Мириэл Бьюкенен – Крушение великой империи. Дочь посла Великобритании о революционной России (страница 39)

Прошло два дня, когда город, затаив дыхание, ожидал событий. Люди не знали, кого им больше бояться: прихода ли Дикой дивизии во главе с генералом Корниловым, или же красногвардейцев, которым Керенский роздал оружие, или же кронштадтских матросов, вновь неожиданно появившихся. Во вторник пришло известие, что передовые отряды генерала Корнилова приближаются, уже завязалось сражение у Николаевского вокзала. Со свойственной людям любовью к преувеличениям, некоторые уверяли, что слышат грохот орудий, другие уверяли, что видели двуколки, переполненные ранеными, которые шли по направлению от вокзала. В этот день я отправилась в склад Красного Креста, чтобы запастись консервами на случай прекращения подвоза продовольствия к столице. Пока мы заботились о наших запасах продовольствия, дверь дома внезапно открылась, и на пороге показался высокий казачий офицер в коричневой черкеске, с орденом Святого Георгия на груди и тонкой талией, перехваченной серебряным поясом. Крайне удивленные, мы молча смотрели на него, стараясь разгадать, что означало его появление, откуда он мог взяться и как осмелился он в такой форме появиться на улицах города, которые повсюду охранялись вооруженными рабочими Керенского. По-видимому не обращая внимания на произведенное им впечатление, офицер, спокойный, изысканно вежливый, вытянулся, щелкнул каблуками и на превосходном французском языке задал нам вопрос, сможем ли мы снабжать перевязочными материалами армию генерала Корнилова в том случае, если она займет город.

Моя мать знала, что, строго говоря, оставаясь лояльной правительству, при котором был аккредитован наш отец, она не могла в какой бы то ни было форме оказывать содействие человеку, объявленному Керенским мятежником. Но в душе все мы были на стороне Корнилова, и молодой офицер был настолько привлекателен, со своими синими глазами, и тонкой талией, и прекрасными манерами, что моя мать, после некоторых колебаний, согласилась на его просьбы. Мы составляли длинный список всего того, что могли бы дать, и молодой человек, поцеловав нам руки и отдав честь, заявил на прощанье:

– От лица казаков благодарю вас. Вы скоро убедитесь, что мы вас не забыли.

Откуда он пришел и что с ним стало, мы так и не узнали. Мы вообще так никогда и не узнали его имени, и вообще удалось ли ему благополучно покинуть Петроград. Но на следующее утро все наши надежды разлетелись прахом: стало известно, что генерал Корнилов арестован в Ставке и что генерал Крымов, который вел первые отряды казаков на Петроград, был предан в руки красногвардейцев, доставлен в Зимний дворец и после разговора с Керенским покончил жизнь самоубийством.

Среди всех бедствий, постигших Россию, неудача Корниловского заговора являлась наиболее трагичным и наименее постижимым. Керенский решительно заявляет, что, хотя Львов и имел с ним беседу по вопросу о предотвращении большевистского восстания, он, Керенский, не давал ему никаких поручений для Корнилова, и что, когда Львов уже позднее сообщил ему о намерении Корнилова объявить себя диктатором, он, Керенский, спросил Корнилова по прямому проводу в выражениях, которые нельзя было не понять, соответствует ли это действительности, то будто бы генерал Корнилов ответил ему совершенно категорически в положительном смысле.

Вместе с тем генерал Корнилов заявлял следующее:

– Вечером 8 сентября я обменялся телеграммами с Керенским, который меня спрашивал, могу ли подтвердить то, что сказал Львову. Не допуская мысли, что посланец Временного правительства может неправильно передать смысл моего разговора, я ответил, что готов подтвердить… У меня не было ни малейших сомнений, что властью в столице овладели безответные элементы и что родина погибла. В такие минуты не приходится рассуждать, а необходимо действовать. Я принял известное вам решение: или спасти родину, или умереть на своем посту.

Несомненно, Корнилов был искренно убежден, что правительство вело Россию к гибели, и он, конечно, был прав. Но он не рассчитал момента своего наступления на столицу, и – что еще хуже – он не сам двинулся во главе туземных войск, а послал генерала Крымова, который, двигаясь слишком быстро, был отрезан от главных сил, наступавших из Ставки. Между тем большевистские агитаторы, пользуясь отсутствием популярного среди казаков вождя, повели свою разлагающую пропаганду. Они говорили, что казакам было приказано идти на Петроград, чтобы подавить большевистское восстание. А между тем их обманули и привезли для свержения демократического правительства. Они должны были, таким образом, сделаться орудием для контрреволюционного выступления. Корнилов покушался на священную свободу. Он стоял за дисциплину, войну и введение смертной казни. Керенский же был защитником свободы и хотел только блага народу.

Утомленные, полные сомнений, не зная, кому верить, казаки колебались. Во всяком случае, в Петрограде было совершенно спокойно. Что же означало их нападение на беззащитный город? Они не могли обратиться к Корнилову за разъяснениями. В отряде Крымова началось брожение, и были отмечены случаи неповиновения офицерам. Казаки отказались идти дальше, до тех пор пока они не получат известий от Корнилова. Часть войск перешла на сторону Временного правительства. Корнилов был арестован, и, таким образом, себялюбие и тщеславие Керенского положили новый большой камень в фундамент здания большевистской масти. Единственный человек, который был способен восстановить дисциплину в армии, был посажен в Быховскую тюрьму. Наоборот, распропагандированные петроградские рабочие, получив розданное им по приказу Керенского оружие, составили вооруженное большевистское ядро, которое впоследствии шутя смело Временное правительство.

После того как Крымов покончил с собою, а Корнилов был брошен в тюрьму, уже не оставалось надежд на возрождение России. Немцы наступали по всему фронту. Ревель подвергся непосредственной опасности. Ходили слухи о возможности бомбардировки Петрограда, Все, кто могли, уезжали. Ликвидировались квартиры, на вокзалах происходили трагические сцены расставания уезжающих и остающихся. Навеки бросались обстановки, редкие вещи, которые собирались из поколения в поколение. Тень революции распростерлась над высокопоставленными и простыми людьми, над богатыми и бедными, принося с собою не обещанную свободу, а голод, бедность, нужду и гибель всех надежд.

И не одни русские страдали от этой катастрофы. В Петрограде жило значительное количество англичан, которые уже в течение нескольких поколений пустили глубокие корни в русской столице. Теперь фабрики и заводы начали закрываться, торговля замерла, состояния, собранные из поколения в поколение, обесценивались. Состоятельные члены английской колонии начали испытывать нужду и недостаток в деньгах.

Английская церковь на набережной Мойки с каждым воскресеньем становилась все безлюднее. Отсутствовали знакомые лица на собраниях в посольстве. Повсюду была тоска, расставания и проводы. Летом я снова ездила в Ревель и там тоже нашла разрушающее влияние революции. Маленькая группа английских офицеров боролась там с все возрастающими трудностями. Они старались делать свое дело, поддерживая дисциплину посреди полной анархии, а тем временем большевики всеми силами стремились разложить лояльных английских матросов и вызвать брожение в подводных лодках.

Капитана Кроми русские матросы буквально ненавидели. Ему угрожали анонимными письмами, за ним следили. Лицо Кроми приняло утомленное выражение, а на висках появилась седина. Ему становилось все труднее и труднее сдерживаться перед наглостью и вызывающим поведением русских матросов.

Тяжелый период революции также сказывался и на моем отце, и мы следили за ним со страхом и опасениями.

Глава 21

Торжество большевизма

Осень уже переходила в зиму, а немцы все продвигались вперед. Вопрос о том, будет ли Петроград эвакуирован, становился все более актуальным, но не получал определенного разрешения. Моему отцу было сказано, что правительство готовится к эвакуации в Москву и что там делаются уже приготовления к переводу туда иностранных миссий. Дворец Юсупова был отведен для английского посольства. Однако планы эти так и не получили осуществления, так как события двигались все быстрее и дни Временного правительства были сочтены.

27 сентября Советы созвали предпарламент, который вынес постановления, являвшиеся прямым вызовом Керенскому. Немного позднее этот предпарламент выбрал исполнительный комитет, который должен был играть роль буфера между Советами и Керенским. В Париже в ноябре должна была состояться союзная конференция, и после некоторых размышлений было решено, что Россия примет в ней участие и ее будет представлять Терещенко. Он должен был вначале посетить Лондон, и было решено, что мы должны его сопровождать, так как британское правительство желало обсудить совместно с моим отцом положение в России.

Терещенко был одним из немногих членов Временного правительства, который походил на культурного человека. Он прекрасно говорил по-французски и по-английски, был молод, интересен, обладал большим обаянием и был настолько богат, что его враги говорили, будто он финансировал революцию и даже купил себе министерский пост. Это был человек совершенно искренний в своих принципах, но его безграничное восхищение Керенским было причиною того, что он смотрел на общее положение слишком оптимистически. Его чарующие манеры и приятный голос имели также влияние и на моего отца, который верил его постоянным обещаниям, что правительство приступит к более решительным действиям и на фронте начнется наступление.