Мириэл Бьюкенен – Крушение великой империи. Дочь посла Великобритании о революционной России (страница 33)

5 апреля хоронили жертв «бескровной революции». Их хоронили на Марсовом поле, и вот в течение целого дня, с десяти часов утра до шести часов вечера, мимо окон нашего посольства проходила бесконечная процессия участников похорон, солдаты и рабочие несли красные гробы, красные плакаты, красные знамена, военные оркестры играли на все лады похоронные марши и Марсельезу, ставшую почему-то русским национальным гимном. Так как коммунисты уже начали свою пропаганду против религии, то духовенство в похоронах не участвовало. Эти так называемые «гражданские» похороны, которые впервые видели в России, вызывали большое смущение в народе. Шли толки, что это безбожие и святотатство поведет Россию к небывалым бедствиям.

Вспоминаю, как несколько дней спустя мы присутствовали на торжественном спектакле в Мариинском театре в пользу жертв революции. Правительство предоставило нам одну из императорских лож, а само разместилось в другой. Главная же ложа, как раз против сцены, была предоставлена бывшим политическим ссыльным, только что возвращенным из Сибири.

И тут я впервые почувствовала всю ту перемену, которую уже внесла революция в русский быт. Предо мною был тот же белый с голубым театр, те же хрустальные бра вдоль лож, тот же голубой занавес с императорским орлом. Но гербы были сорваны, оставляя после себя зиявшие дыры, капельдинеры более не были одеты в расшитые галунами ливреи: на них были простые штатские пиджаки, производившие убогое впечатление. Солдаты в рваных гимнастерках сидели в партере: они курили скверные папиросы и лузгали семечками. Несколько нуворишей, разбогатевших на войне и революции, разместились по ложам. Все они, наоборот, были слишком хорошо одеты; дамы их были перегружены драгоценностями и надушены до одурения. Партер был переполнен мужчинами с длинными и женщинами – с короткими волосами, которые своим неопрятным видом и неряшливой одеждой лишний раз подтверждали, что свобода и красота плохо уживаются вместе. Казалось, что даже балерины и кордебалет были не в ударе. Они неохотно повиновались палочке дирижера и исполняли свои номера без всякого подъема. Все носило на себе печать разрушения, заброшенности и деморализации. И я не без удивления вспомнила, что кто-то уверял меня, будто революции живописны.

Один из первых реквизированных домов был особняк балерины Кшесинской, находившийся на Петроградской стороне, на другом берегу Невы. Он стоял сначала всеми покинутый и пустой, но 17 апреля я заметила в нем какое-то движение, и на крыше особняка вдруг появился громадный красный флаг. Мучимая любопытством, я спросила кого-то, что это значит, и мне объяснили, что особняк занят новой политической группой эмигрантов, только что приехавших из Швейцарии. Говорили, что они проехали в запломбированном вагоне чрез Германию. Их было всего около 30 человек, и они принадлежали к крайне левому крылу русских социалистов и назывались большевиками, в отличие от менее левых – меньшевиков. При этом упоминались имена Ленина, Зиновьева, Каменева, Луначарского и других, тогда никому ничего не говорившие.

Германские социалисты содействовали тому, чтобы русские большевики возвратились в Россию, в расчете на то, что их пропаганда подорвет в России дисциплину в армии и вызовет социальную революцию. Германия при этом, однако, не учла, что доктрина, которая проповедовалась ничтожной кучкой фанатиков, перевернет весь свет и зажжет мировой пожар. «Тем, что наше правительство послало Ленина в Россию, – говорит генерал Людендорф в своей книге, – оно взяло на себя большую ответственность. С военной точки зрения пропуск большевиков в запломбированном вагоне через немецкую территорию вполне оправдывается, так как этим путем удалось сломить сопротивление России. Но наше правительство должно было помешать тому, чтобы Россия не увлекла Германию в своем падении».

В это время Керенский уже восходил на вершину выпавшей на его долю славы и пользовался колоссальной, единственной в своем роде популярностью. Я помню, как однажды в Михайловском театре на одном благотворительном спектакле все присутствовавшие встали при его появлении, как один человек, и, несмотря на то что спектакль был очень длинным, обратились к его ложе с приветствиями и криками, требуя от него речи.

Одетый в черную блузу рабочего, с рукой, протянутой вперед, подражавшей какому-то наполеоновскому жесту, он стоял с минуту безмолвно, наблюдая за кричавшей, бесновавшейся и аплодировавшей толпой. Затем он драматическим жестом поднял руку, требуя молчания, и начал говорить своим резким, немузыкальным голосом, который, несмотря на эти недостатки, покорял и притягивал. Его тонкое лицо с головой остриженных ежиком волос выделялось на фоне ложи, как нарисованное. Маленькие бегающие глаза приковывали к себе, и резкий голос выбрасывал зажигательные фразы. И несмотря на всю свою театральность и позу, Керенский создавал впечатление силы, хотя очень скоро все успели распознать, что эта внешность была лишь маской, под которой скрывалась слабость характера и нерешительность. В своей книге «Катастрофа» Керенский старается оправдать эту слабость.

«Меня обвиняли, – пишет он, – в слабости по отношению к большевикам. Они забывают, что, сообразно тем принципам, которые проповедовал, я должен был бы применять террор не по отношению к левым, но по отношению к правым, и что я не имел права проливать кровь большевиков по той же причине, по которой не пролил реки крови в первые дни революции».

Но, по-видимому, Керенский совершенно забывает, что аналогия между большевиками и представителями старого режима не выдерживает ни малейшей критики. Мартовская революция почти не встретила никакого сопротивления со стороны представителей старого порядка. Она, конечно, ни в коем случае не может быть названа бескровной, имея в виду кровавые расправы с городовыми и с офицерами в Кронштадте, Выборге и Гельсингфорсе, но именно это не было борьбой с представителями императорской России, а местью озверелой революционной черни. Совсем иное дело, когда Керенский отказался принять меры к обузданию большевистской пропаганды, которая разлагала армию, и к аресту вожаков июльского восстания. Этим он изменял союзникам и создавал новую почву для гражданской войны и разложения русской армии. «Я остаюсь, – патетически заявлял он, – убежденным противником террора во всех его проявлениях. Я никогда не отрекусь от „человечного" характера нашей мартовской революции». И, несмотря на все эти фразы, Керенский является если не прямым, то косвенным пособником величайшего в мире террора и всей своей деятельностью доказывает, что он не человек действия, каким его все считали, но просто комедиант, способный лишь на громкую, пустую фразу.

Слова… слова… Они лились неудержимым потоком в первые месяцы революции. Неграмотные, темные русские мужики оказались самыми вдохновенными ораторами, и Россия буквально потонула в океане революционных речей. На всех людных перекрестках столицы каждый защищал красноречиво, как мог, интересы своей партии. Митинги устраивались во всех общественных залах и даже в частных домах. Люди, переполнявшие набитые до отказа залы, затаив дыхание, слушали речь какого-нибудь простого рядового в рваной гимнастерке, который говорил в течение часа. Социалисты, коммунисты, пацифисты и другие разновидности революционеров изливали потоки красноречия, пока русский народ, легко подпадавший под влияние каждого краснобая, не запутался окончательно.

В начале мая Милюков представил ноту, в которой утверждал, что Россия будет придерживаться позиции, занятой ею по отношению к союзникам, и не признает мира, не являющегося гарантией против возможности повторения войны в будущем. Эта нота вызвала протесты в среде социалистов и большевиков, которым особенно не понравились слова «до победного конца» и «нет мира без аннексий». 7 мая был издан якобы Петроградским Советом приказ (в действительности он исходил от большевиков), который призывал рабочих к всеобщей забастовке. Результатом этого приказа было появление на улицах грузовиков, переполненных вооруженными солдатами, с яркими плакатами. На некоторых из них виднелись лозунги: «Долой министров-капиталистов», «Мир без аннексий и контрибуций» и т. д. На углах улиц начались летучие митинги. Споры переходили в драки и стычки и нередко кончались ружейными выстрелами. На Невском прибывшие из Кронштадта матросы стреляли по толпе. Были убитые и раненые.

По городу ползли слухи, пущенные большевиками, что Англия заставляла Россию воевать в своих интересах. Несколько раз к нам звонили по телефону, сообщая, что возбужденная толпа направляется к посольству и что можно ожидать нападения. Однако та толпа, которая несколько раз в течение дня собиралась на набережной, состояла из элементов, лояльных Временному правительству, и, когда мой отец выходил на балкон посольства, раздавались громкие крики «ура», и только иногда в толпе можно было различить угрожающие жесты или же крики протеста.

Казалось, что какое-то соглашение между Временным правительством и Советом было достигнуто и победа осталась за Милюковым. Но тем не менее всеобщее возбуждение его нотой было настолько сильно, что он решил подать в отставку, и пост министра иностранных дел перешел к Терещенко, а Керенский занял пост военного министра вместо ушедшего в отставку Гучкова.