Мириэл Бьюкенен – Крушение великой империи. Дочь посла Великобритании о революционной России (страница 30)

Между тем в Петрограде состоялось продолжительное совещание между представителями Государственной думы и великим князем Михаилом Александровичем. Милюков и Гучков, потрясенные нарастанием анархических настроений в стране, настаивали на сохранении в России монархического строя. Однако Керенский был против того, чтобы великий князь принял корону, переданную ему его царственным братом, и упорство Керенского взяло верх: молодой офицер с синими глазами и нерешительным лицом подписал манифест, в котором в пышных детских фразах говорилось о том, что престол останется свободным до решения Учредительного собрания.

«Одному Богу ведомо, что заставило Мишу подписать этот позорный манифест! – с грустью отмечал государь в своем дневнике. – Это конец всему!»

– Русская армия не будет долее бороться без водительства государя! – воскликнул мой отец, когда ему сообщили об отречении.

– Господа, вы ведете Россию к гибели! – в отчаянии кричал Гучков.

Но, приняв одну из своих излюбленных театральных поз, Керенский патетически восклицал:

– Мы будем держать священную чашу вашей власти так, что не прольется ни одной капли этой драгоценной влаги до созыва Учредительного собрания.

В своей книге «Николай II, каким я его знал» сэр Хэнбюри-Вилльямс подробно рассказывает о своей последней встрече с государем, которая состоялась 19 марта. Всеми покинутый пустой дом могилевского губернатора, большая, скудно освещенная комната, одинокая фигура человека, всегда окруженного толпой свиты, печать запустения и неряшливости, лежавшая в толстом слое пыли, покрывавшей предметы в зале, бледное лицо и усталые глаза, которые загорелись внезапным блеском при упоминании о войне.

– Запомните, главное – победить!

21 марта утром в одной из зал Ставки собрались генералы и офицеры штаба Верховного главнокомандующего, чтобы проститься с государем. Бледный, срывающимся, хриплым голосом обратился Николай II к ним с несколькими простыми словами, в которых говорил, что оставляет их и просит прежде всего довести войну до победного конца. Потом, обойдя всю залу, он подал каждому руку, и старые генералы и простые солдаты старались, как могли, выразить свои чувства любви и преданности. Некоторые из них падали на колени, плакали и повторяли: «Батюшка! Господь тебя благослови! На кого ты нас покидаешь?..»

Император посмотрел вокруг себя мокрыми от слез глазами, его губы задрожали. Он постарался принудить себя улыбнуться, хотел сказать еще последнее прости, но голос его оборвался. Он поднял руку, махнул ею безнадежно и, провожаемый криками «ура», вышел.

Приказ государя, в котором он прощался с войсками, не был опубликован Временным правительством, которое, по-видимому, опасалось, что он произведет слишком глубокое впечатление на народные умы. И хотя о нем уже писали много раз раньше, я считаю долгом привести его здесь частично, как лишнее доказательство искренности и верности союзникам монарха, которого обвиняли в измене и в стремлении к заключению сепаратного мира.

«В последний раз я обращаюсь к вам, мои верные войска. С того момента, когда я отрекся от престола за себя и за сына, верховная власть в России перешла, по почину Государственной думы, к Временному правительству. Да поможет ему Господь Бог повести Россию по пути славы и благоденствия! И да поможет Господь и вам, мои доблестные войска, победить жестокого врага. Вы геройски боролись в течение более двух лет. Вы переносили все невзгоды. Вы проливали свою кровь. Вы делали громадные усилия. Теперь близится час, когда, в союзе с остальными народами, вы восторжествуете над врагом. Эта война, еще небывалая в истории, должна вестись до победного конца. Тот, кто думает о мире в такой момент, тот, кто желает его, – изменник родине! Я знаю, что каждый истинный солдат думает так же, как и я. Исполняйте же ваш долг. Защищайте родину. Повинуйтесь Временному правительству и вашим офицерам и знайте, что падение дисциплины на руку только врагу. Я твердо убежден, что бесконечная любовь к родине жива в ваших сердцах. Да благословит вас Господь, и пусть Святой Георгий Победоносец приведет вас к победе».

В тот же день поезд, который должен был отвезти императора в Царское Село, прибыл в Могилев, и путь от дворца до вокзала был переполнен народом, который стоял на коленях по пути следования царского автомобиля. У всех на глазах стояли слезы, и губы непроизвольно шептали напрасные и теперь никому не нужные слова молитв о его благоденствии. И когда поезд тронулся, четыре делегата Государственной думы сообщили государю, что он теперь находится под арестом – сообщение, которое они побоялись сделать раньше, из опасения, что преданные царю войска могли бы противодействовать приведению этого приказа в исполнение.

Последним официальным актом государя было назначение великого князя Николая Николаевича Верховным главнокомандующим. К сожалению, великий князь не мог прибыть в Ставку до 24 марта, а к этому времени Временное правительство, все более и более подпадавшее под власть петроградской черни, это назначение отменило.

«Чувства народа, – говорилось в пышном и многословном обращении правительства по этому поводу, – не могут мириться с тем, чтобы официальные посты занимались кем-либо из членов Дома Романовых. Временное правительство считает поэтому своим долгом прислушаться к этому голосу народа, так как в противном случае это может привести к самым серьезным осложнениям, и просит вас пойти ему навстречу и сложить с себя звание Верховного главнокомандующего до вашего приезда в Ставку…»

Ответ великого князя был корректен и полон достоинства. Он просил освободить его от звания Главнокомандующего Кавказским фронтом и отдавал себя в распоряжение Временного правительства.

– Я рад, – добавил он, – что лишний раз могу доказать мою любовь к родине, в которой не может сомневаться Россия.

Когда до фронта дошли известия об отставке великого князя, поднялась волна недовольства и возмущения. Для военных, которые оставались верными престолу и родине, это было последним ударом и гибелью всех надежд на возможность спасения родины. Даже те военные, которые приветствовали отречение царя, теперь были подавлены тем, что человек, который пользовался в армии таким большим авторитетом, как великий князь Николай Николаевич, вынужден был сойти со сцены. Этот акт лишний раз свидетельствовал об отсутствии лояльности и мужества в среде членов Временного правительства. Загипнотизированные велеречивостью Керенского, терроризированные Советами рабочих и солдатских депутатов, члены Временного правительства не выполнили торжественного обещания, которое дали государю и союзникам, и в своем желании подлаживаться под вкусы революционной толпы забыли о необходимости продолжения войны.

Назначение великого князя Николая Николаевича, по всей вероятности, вызвало бы неудовольствие в среде социалистов, но это назначение было единственным средством сохранить армию от развала, и его отставка была равносильна крушению России как воюющей державы. Россия, оставшаяся без правителя, отравленная коммунистической пропагандой и обессиленная пресловутым приказом № 1, превращалась в море анархии, русская армия – в сброд грязных, рваных, распущенных солдат.

«Приказы комиссии Государственной думы по военным делам следует исполнять лишь в том случае, если они не будут противоречить приказам Советов», – говорилось в четвертом пункте этого приказа. Еще худшее стояло в пункте шестом.

«На смотрах и при исполнении своих служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строгую дисциплину, но вне парадов и службы, в своей политической, социальной и личной жизни солдаты ничем не должны отличаться от остальных граждан. В частности, упраздняется отдание чести вне службы».

Русская армия разлагалась, и единственный человек, который еще мог бы ее спасти, был осужден на изгнание и бездействие.

Глава 17

Попытки освобождения

В Царском Селе императрица ухаживала за больными корью цесаревичем и тремя старшими великими княжнами. Протопопов все время поддерживал в ней оптимизм, и она не сознавала серьезности положения. Лишь в понедельник 12 марта, когда она, послав приглашение госпоже Сазоновой на завтрак, получила ответ, что нет возможности выйти из дома, так как на улицах Петрограда происходят бои и Преображенский и Волынский полки восстали, ей открылся весь ужас ее положения. «Я верю в Бога и в армию», – говорила она всегда. Но армия уже ускользала от нее. Неужели Бог покинул ее тоже?

Поздно ночью прибыла телеграмма от императора; в ней сообщалось, что он находится в дороге в Царское, а также была просьба, чтобы императрица переехала с детьми в Гатчину, место более отдаленное от столицы, где было меньше шансов на нападение, чем в Царском Селе. Она сочла невозможным перевезти сейчас детей, так как у всех была высокая температура, а у двух великих княжон – осложнения и нарывы в горле. «Когда в доме пожар, прежде всего необходимо вывести из него обитателей», – резко ответил Родзянко, когда она обратилась к нему за советом, и, пока она колебалась, пришло известие, что Царскосельский гарнизон тоже восстал и идет ко дворцу.

Императрицу можно, конечно, осуждать за ее ошибочную политику и неумение понять Россию, но даже самые строгие судьи восхищались ее отвагой в эти критические моменты. С революционной стихией вокруг себя, с мужем, находящимся далеко, больными детьми, с друзьями, ее покинувшими, и врагами, бросающими ей в лицо самые гнусные обвинения, она оставалась спокойной и полной собственного достоинства, и ни на один момент присутствие духа ее не покидало. Когда ей доложили, что восставшие войска приближаются, она быстро накинула шубу и вышла на двор, где солдаты, охранявшие дворец, готовились отбить атаку. Уже становилось темно, вдали слышались крики мятежников, и время от времени раздавались выстрелы. Тонкие туфли государыни насквозь промокли, но, невзирая на это, императрица прошла вдоль солдат, приветливо разговаривая с ними и прося не проливать напрасной крови и не стрелять в нападающих.