Мириэл Бьюкенен – Крушение великой империи. Дочь посла Великобритании о революционной России (страница 29)

В зареве горевших домов, под треск ружейных залпов и пулеметов и бесконечное пение изуродованной Марсельезы проходили первые недели русской революции, той революции, которую так поэтически приветствовал Альберт Тома, как «самую сияющую, радостную и бескровную» из всех революций истории.

Глава 16

Отречение государя

В воскресенье, 11 марта, Родзянко послал телеграмму в Ставку, в Могилев: «Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Всеобщее недовольство растет. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Лицо, пользующееся доверием страны, должно взять управление в свои руки».

Государь был под впечатлением, что Родзянко – интриган и запуган. Он оставил телеграмму Родзянко без ответа. Его убеждение, что опасность раздута, подкреплялось теми успокоительными телеграммами, которые он получал от генерала Хабалова, командующего войсками Петроградского военного округа, и от императрицы, которая сообщала, что все в порядке и нет причин для беспокойства.

12 марта, однако, в Ставке было получено сообщение о восстании в Волынском и Павловском полках, а также новая телеграмма Родзянко: «Положение значительно ухудшилось. Необходимо принять немедленные меры. Завтра будет слишком поздно. Бьет последний час, когда решается судьба родины и династии».

Днем государь, вняв советам свиты, приказал генералу Иванову с отрядом георгиевских кавалеров немедленно двигаться на Петроград. Сам он выехал из Могилева во вторник утром, 13 марта. Однако государю удалось доехать только до Бологого – революционные рабочие по приказу члена Государственной думы Бубликова, принявшего на себя комиссарство над железными дорогами, разобрали железнодорожный путь. Император отдал приказ направить поезд через Псков, в штаб главнокомандующего Северо-Западным фронтом генерала Н. Рузского. По прибытии туда государь принял генерала Рузского, имел с ним беседу и после этого послал телеграмму Родзянко, в которой соглашался дать правительство по соглашению с Государственной думой. Но события шли слишком быстро. Потерявший голову Родзянко прислал телеграмму: «Слишком поздно. Теперь можно говорить лишь об отречении от престола». Этот ответ и доклад генерала Рузского о том, что армия настроена революционно, создали у государя впечатление, что отречение действительно неизбежно. Я лично убеждена, что, если бы в этот грозный час государь обратился бы к населению и армии с манифестом, в котором выразил бы свою готовность пойти на уступки, компромисс был бы найден, и нарастание революции удалось бы остановить.

Находясь в атмосфере вагона-салона императорского поезда, в окружении потерявших присутствие духа лиц свиты и предавшихся панике старых генералов, которые ежеминутно приносили государю известия о нарастающем развале в тылу и о беспорядках в столице, будучи свидетелем того, как все, на что он еще рассчитывал, валится в какую-то бездну, и зная, что к Пскову приближаются члены Государственной думы Шульгин и Родзянко для переговоров об отречении, Николай II пережил в этот трагический день 15 марта нечеловеческие муки. Думал ли он в эти роковые часы о тех ошибках, которые привели Россию к катастрофе, об этом никто не узнает, но в его дневнике сохранилась следующая запись, которая лучше всего характеризовала состояние духа несчастного царя: «Кругом измена, трусость, обман…» В это утро он сказал генералу Рузскому, что намерен отречься от престола в пользу сына, но днем, после прогулки с герцогом Лейхтенбергским, вызвал лейб-медика Федорова и просил его откровенно ему ответить, имеет ли наследник цесаревич шансы дожить до совершеннолетия? Печально ответил ему профессор Федоров, что вряд ли цесаревич доживет до семнадцати лет и что, во всяком случае, он никогда не будет нормально здоровым.

– Наука свидетельствует о том, – говорил он, – что некоторые больные гемофилией живут долгие годы, но нельзя скрыть того факта, что цесаревич может скончаться каждую минуту от малейшего поранения.

– Но ведь мы же можем следить за его здоровьем, – настаивал государь, – он же ребенок и еще нуждается в попечении своих родителей. Как вы думаете, профессор, нам позволят остаться вместе?

Старый профессор покачал головой:

– Думаю, что это будет невозможно.

Император молча с отчаянием взглянул на него, поникнул головой, и доктор тихо вышел, оставив Николая II наедине со своими думами.

Оба делегата от Государственной думы должны были приехать к семи часам, но поезд опоздал на три часа, и легко себе представить, что означало это ожидание для человека, бывшего недавно самым могущественным самодержцем в мире и который еще никогда в жизни не ждал никого. Несмотря на все это, спокойное достоинство его не покидало, и, хотя лицо его покрыла смертельная бледность, когда явились члены Государственной думы, он вполне владел собой.

Депутаты были нервны и не скрывали своего волнения. Сначала сбивчиво, но постепенно овладев собой, Гучков сообщил государю о событиях в столице. Николай II спокойно слушал и, наконец, заговорил:

– Я думал весь вчерашний и сегодняшний день и решил отречься от престола. Сначала я решил это в пользу моего сына, но теперь пришел к убеждению, что не могу с ним расстаться. Надеюсь, что вы поймете меня и оцените мои чувства отца.

Никто не ожидал этих спокойно произнесенных слов, и ропот изумления пробежал в глубокой тишине салон-вагона. Шульгин попробовал выразить слабый протест, но Гучков заявил, что он не может противиться отеческим чувствам, и акт отречения, написанный императором, был тут же оглашен. Написанный в простых и лаконических выражениях, он призывал народ к доведению войны до победы любой ценой…

В момент подписания отречения император взглянул на Гучкова, и его усталые голубые глаза сделались строгими.

– Господа, – и в его голосе прозвучала новая решимость, – можете ли вы взять на себя ответственность и поручиться мне, что это отречение вернет нашей родине внутренний мир и не вызовет никаких дальнейших осложнений?

Гучков дал решительно положительный ответ. Следом за ним и Шульгин пробормотал несколько успокоительных слов. Весьма вероятно, что все же какое-то сомнение закралось в их душу, какие-то угрызения совести, боязнь за будущее. Взоры их опустились перед спокойным, твердым взглядом государя, который только что отказался от всех своих прав, и они покинули царский салон-вагон не как победители, уверенные в своем успехе, но как люди, потерпевшие тяжкое поражение.

После этого государь выразил желание, чтобы его поезд вернулся в Могилев. Он хотел проститься с офицерами Ставки и представителями иностранных армий, состоявших при его особе. Но в продолжение этого долгого путешествия, когда он был наедине со своими думами, только что подписанное им отречение представилось ему, по-видимому, в ином свете. Он понял все опасности, угрожавшие России, зыбкость обещаний, данных Государственной думой, и ту божественную миссию, которую возложили на него происхождение и таинство миропомазания. Обо всем этом передумал он, вероятно, этой бессонной ночью и принял новое решение, которое хотя и осталось невыполненным, но пролило новый свет на его сложный характер и сводило на нет все утверждения о его якобы слабохарактерности, за которую его так любили упрекать.

По приезде в Могилев его первыми словами, обращенными к генералу Алексееву, были:

– Я изменил свое решение. Я хотел бы изъявить свое согласие на немедленное вступление на престол цесаревича Алексея. Пошлите немедленно об этом телеграмму в Петроград.

Алексеев взял телеграмму, прочел ее и… не послал. Он полагал, что в России нет более места для царя. Эта телеграмма так никогда и не достигла Петрограда, и этот величайший жест самопожертвования Николая II остался раз навсегда никем не принятым и неоцененным. «Не желая смущать умы», Алексеев не сказал никому об этой телеграмме и лишь значительно позднее передал ее генералу Деникину, который упоминает о ней в своей книге.

Войска, состоявшие при Ставке, были верны долгу и присяге, и известие об отречении императора как громом поразило всех. В толпе генералов и офицеров, которые собрались для встречи государя на перроне вокзала, едва ли у кого не навернулись слезы на глаза, когда из вагона вышла стройная фигура государя и прошла между рядами, здороваясь с каждым за руку и обмениваясь словами приветствия. Это не был уже император всероссийский, но лишь полковник Романов.

Все были настолько потрясены мерами, принятыми Государственной думой и Временным правительством, что представители союзных держав написали генералу Алексееву письмо о просьбе сопровождать государя в Царское Село.

«Мы считаем своим долгом, – заканчивали они свое письмо, – обратиться к вам во внимание к тем отношениям, которые сложились между нами и Его Величеством, когда он был Верховным главнокомандующим».

Генерал Алексеев, однако, отклонил их просьбу, и его ответ был сух и резок:

– Я держусь того мнения, что эта поездка не нужна. Мне необходимо связаться с Временным правительством. Это может отсрочить отъезд государя.

17 марта приехала из Киева вдовствующая императрица, чтобы провести со своим сыном два дня. Присутствие горячо любимой матери явилось как бы целительным бальзамом для душевных ран Николая II, который вдруг оказался таким бесконечно одиноким. А в это время в Ставку приходили известия о новых изменах и предательстве, которые лишний раз свидетельствовали о непрочности человеческой преданности.