Мириэл Бьюкенен – Крушение великой империи. Дочь посла Великобритании о революционной России (страница 27)

Лишь 11 марта, не имея ни малейшего представления о событиях, которые происходили в Петрограде, мы с большой неохотою покинули гостеприимный кров усадьбы моей подруги. Старый слуга, стоя на ступеньках крыльца, прощался с нами. Его фигура выделялась на фоне вестибюля. Нас завернули в меховые одеяла, кучер тронул, бубенчики зазвенели, и мы углубились в ночную темноту.

Луны не было, но черное небо было усеяно звездами, и белый девственный снег блестел по обеим сторонам дороги, как серебро. Не было ни малейшего ветерка. Снежная пыль летела из-под копыт лошадей. Сани неслышно скользили, и лишь серебряный звон бубенцов прерывал безмолвную тишину. Казалось, что мы ехали по совершенно безлюдной местности, и только слабо мерцавшие огни указывали на присутствие где-то какого-то жилья.

Наконец показались огни станции, заполненной толпою солдат и мужиков, одетых в дурно пахнувшие тулупы. Раздались свистки паровоза, послышались крики, станцию заволокло дымом, и прощай, волшебный сон!

Поезд, шедший из Ревеля, был переполнен матросами и солдатами, которые спали на скамейках, на полу, на чемоданах. Нам было, однако, оставлено купе, и, не сознавая, что в последний раз пользуемся этой привилегией, мы спокойно заперли двери и приготовились к ночлегу.

Глава 15

Революция

На следующее утро мы приехали без четверти восемь в Петроград. Поезд опоздал сверх всякого обыкновения всего на десять минут. Большой вокзал казался сумрачнее обычного. Несколько носильщиков стояли на перроне. У них был какой-то испуганный и растерянный вид. Присутствие генерала Нокса в форме на перроне смутило меня. Я подумала, не произошло ли чего-нибудь особенного у нас в посольстве. Однако из первых же слов с ним я поняла, что у нас все было благополучно.

– Я приехал встретить вас, – объяснил он мне, – потому что за последние дни в городе было неспокойно, и на улицах без особого разрешения не пропускают автомобили.

Моя русская приятельница побледнела.

– Беспорядки, – повторила она, – значит, происходит нечто серьезное. Я слышала, как в поезде рассказывали, что грабят магазины.

– Я боюсь, что дело гораздо серьезнее, чем вы предполагаете, – ответил генерал Нокс.

Он словно в раздумье смотрел на нас, трех барышень, усталых после дороги, и мне казалось, что я читала его мысли: «Женщины! Им здесь не место. Только помеха, когда происходят подобные события».

Нокс посмотрел на наши вещи.

– Мы должны все вместе с багажом поместиться в автомобиле. Извозчики бастуют, и трамваи также не ходят.

Остальные пассажиры, выходившие с поезда, столпились на ступеньках вокзала. Часть из них уныло сидела на чемоданах, другие безнадежно смотрели вдоль длинной и пустынной улицы, третьи расспрашивали носильщиков о происходящих в городе событиях. Те же в ответ только пожимали плечами и повторяли одно и то же:

– Извозчиков нет. Трамваев тоже. Если господа хотят попасть домой и не имеют автомобилей, им придется идти пешком.

Один из пассажиров, наиболее энергичный, достал неизвестно откуда саночки, нагрузил на них свой багаж и отправился в путь, в сопровождении жены, одетой в дорогое меховое пальто. Другой, еще более изобретательный, засунул все свои вещи в рогожный куль, привязал к нему веревку и отправился, таща этот груз по снегу за собою. Кое-как мы разместились в автомобиле, нашли место для чемоданов и пледов и посадили горничную моей приятельницы рядом с шофером.

Недалеко от вокзала мы натолкнулись на вагон трамвая с разбитыми окнами, далее, на опрокинутые извозчичьи дрожки. Ежеминутно мимо нас проходили вооруженные солдаты, которые нас останавливали и требовали пропуск. Пустынная, некрасивая улица, которая вела от вокзала в город, казалась еще неприветливей обычного. Все магазины были закрыты. У витрин не было никого.

Иногда пробегала баба в платке. Она при этом держалась ближе к домам, словно боясь нападения невидимого врага.

Пока мы ехали, генерал Нокс рассказывал нам события последних дней. Восстание началось, как это и предвидел мой отец, с того, что одна из женщин, стоявшая в хлебном хвосте, бросила камень в булочную. Это произошло в четверг, 8 марта, и явилось сигналом к тому, чтобы долго сдерживаемое неудовольствие перешло в открытый бунт. В следующие дни была беспорядочная перестрелка, стычки с полицией. По городу разъезжали патрули казаков. Виднелись толпы рабочих с красными флагами.

Государь, незадолго до начала беспорядков, уехал в Ставку. Цесаревич и великие княжны были больны корью. Императрица очень опасалась за здоровье детей, и ни правительство, ни Государственная дума не могли справиться с создавшимся положением. Однако события приняли серьезный оборот лишь в воскресенье. Стояла чудная погода, и, несмотря на караулы, занимавшие перекрестки, и запрещение скопления народа, по улицам шли толпы народа, и Невский проспект был переполнен рабочими. Часть войск стреляла по толпе, но лейб-гвардии Павловский полк отказался выполнять приказания своих офицеров и даже убил командира запасного батальона полковника Экстена.

В это утро 12 марта в других кварталах столицы царила зловещая тишина, и город находился словно в оцепенении, которое я никогда не забуду. Широкие улицы, громадные дворцы, золотые купола церквей, выделявшиеся на фоне бледно-голубого неба, казалось, были заколдованы. И повсюду была полная тишина и безлюдье. Столица казалась городом мертвых. И вдруг, когда повернули на Дворцовую набережную, мы увидели на белом фоне снежной мостовой одинокого городового. А вокруг была тишина. Через замерзшую Неву виднелись серые гранитные стены крепости и на башне – императорский штандарт. Когда мы проезжали мимо городового, он отдал нам честь. Я взглянула на его пепельно-серое лицо и вздрогнула: какое-то чувство подсказало мне, что этот человек не доживет до утра.

Мои родители вернулись в воскресенье из Финляндии. Они облегченно вздохнули, когда мы благополучно прибыли в посольство, и действительно, не успели мы войти в дом, как раздались крики и выстрелы, и толпа народа пробежала по Суворовской площади по направлению к набережной. Люди бежали, размахивая ружьями, шашками и револьверами. Они мчались, как дикие звери, которые вырвались из клетки, потеряв рассудок и человеческий облик.

В полдень мой отец, несмотря на настойчивые просьбы моей матери, пошел, по своему обыкновению, в Министерство иностранных дел. Он пришел домой совершенно подавленный. Правительство отсрочило созыв Государственной думы, и это было, по мнению моего отца, глубоко пагубно для России. По городу шли слухи, что в Петроград вызван с войсками генерал Иванов. Ему был дан приказ во что бы то ни стало подавить мятеж Петроградского гарнизона, и приближение генерала к столице еще более раздражило революционных вожаков.

В то время Петроградский гарнизон состоял из молодых новобранцев, которые должны были идти на фронт. Конечно, они никого не знали, и у них не было никого, кто бы их мог возглавить. Когда они пришли к Государственной думе, нашли там лишь хаос и беспорядок: все говорили разное. Керенский призывал к борьбе за свободу. Председатель Государственной думы заявил батальону Преображенского полка, что правительства вообще не существует. Чхеидзе постарался объяснить, что теперь солдаты должны подчиняться только Совету рабочих и солдатских депутатов. Но им никто ничего не сказал про государя, который в этот ответственный момент отсутствовал в столице. Если бы он в этот момент оказался в Петрограде и торжественно заявил бы перед народом, что готов дать ответственное министерство, я уверена, что армия встала бы на его сторону и с оружием в руках разогнала то сборище хулиганов и коммунистов, которые сеяли по городу смуту и бесчинства.

Так как отец мне запретил покидать здание посольства, я провела день на ступеньках салтыковского дома, следя за проходившими по Суворовской площади толпами, и прислушивалась к разговорам у нас. Военный арсенал был взят и разграблен толпой солдат и рабочих, которые стали немедленно раздавать оружие направо и налево. Окружной суд горел, и на Литейном проспекте происходило настоящее сражение. Провокаторы напали на Департамент полиции и поторопились сжечь все документы, их компрометировавшие. Вооруженная толпа взяла приступом тюрьмы и освободила преступников. По всему городу разъяренная толпа гонялась за городовыми и убивала их. Каждый вновь приходивший рассказывал о полной анархии в городе и о крушении всего того, что представлялось до сих пор прочным и незыблемым. И мне казалось, что на свете уже более не существует ничего прочного, что стены дома, оберегающие меня, могут ежеминутно обвалиться и земля, на которой я стояла, может провалиться подо мной.

Днем нас посетили несколько английских дам, невзирая на опасность на улице. Они занялись шитьем белья для бедных в главной зале посольства, прислушиваясь к перестрелке, доносившейся с Литейного, и обмениваясь впечатлениями о виденных ужасах. Одна из них видела толпу пьяных солдат и рабочих, которые тащили связанного городового по улице; другая видела, как был расстрелян офицер на ступеньках какого-то дома; третья прошла мимо костра, вокруг которого толпился народ, – ей объяснили, что на нем сжигали агента тайной полиции. Та революция, которую Временное правительство так лицемерно называло в своих воззваниях бескровной, уже на второй день доказала совершенно обратное: сотни людей были самым зверским образом убиты в Петрограде, Кронштадте, Выборге и Гельсингфорсе.