Миранда Эллис – Анатомия стаи. «Дозор рассвета: осколки сердца». Книга 1 (страница 2)

Что мы будем с этим делать?

Эмили. От нее исходило ощущение разомкнутого контура. Как будто кто-то взял светящуюся нить ее души и начал беспорядочно распутывать клубок. Одни нити сияли теплым, почти материнским светом – это были ее попытки быть доброй, отзывчивой, нормальной. Другие болтались, оборванные и тусклые. Цена магии. Лео знал, что после каждого серьезного ритуала она теряла способность чувствовать на день, а то и на неделю. Сейчас от нее пахло утренним кофе, старой книжной бумагой и… легкой, почти медицинской пустотой. Как запах стерильной палаты.

Кассандра. Она была ее полной противоположностью – не разомкнутым контуром, а черной дырой, которая притягивала к себе весь окружающий мрак и сжимала его в идеальный, непроницаемый шар. Ее аура не излучала, она поглощала. Звуки вокруг нее приглушались, свет будто гнулся. И в самом центре этой темноты, как раскаленный гвоздь, пульсировала боль. Не физическая. Боль утраты. Потери памяти. Лео различал в ней привкус забытого смеха, утраченного запаха дождя на асфальте, стертой мелодии. Она была ходячим архивом собственных потерь.

Финн, почувствовав на себе тяжесть их взглядов, сжался еще сильнее. Он втянул голову в плечи, как черепаха. Он больше не выглядел просто новеньким. Он выглядел как загнанный зверь, который только что понял, что попал не в школу, а в клетку. И в этой клетке уже сидят другие хищники, и они только что учуяли его кровь.

Лекция продолжалась. Профессор Ван Дер Вельде говорил что-то о светотени, о борьбе света и тьмы на полотнах. Лео не слышал ни слова. Его мысли крутились вокруг укуса, вины и двух ведьм, которые теперь знали слишком много.

Когда звонок, наконец, разрезал тишину, Лео не стал сразу вставать. Он наблюдал, как Финн сорвался с места и почти выбежал из зала, на ходу натягивая на себя рюкзак, как панцирь. Лео подождал минуту и последовал за ним.

Он не был охотником. Не сегодня. Сегодня он был… Наблюдателем? Хранителем? Или просто другим монстром, которого неудержимо тянуло к чужим ранам?

Библиотека «Ноктюрна» была его следующим пунктом. Он знал, что новички всегда ищут в ней уединения. И он оказался прав. Финн сидел за самым дальним столом, в глухом углу между стеллажами со старыми атласами по звездной навигации. Он не читал. Он сжимал в руках смятый листок бумаги.

Лео замер в тени между полками, сливаясь с тенями. Его вампирья природа делала его мастером неподвижности. Он видел, как Финн огляделся по сторонам, его движения были резкими, птичьими. Убедившись, что вокруг никого нет, мальчик потянулся к старой бронзовой пепельнице, стоявшей на столе – реликвии времен, когда здесь курили. Он поднес к ней листок.

И в этот момент Лео почувствовал не Финна. Он почувствовал другого.

Холод. Не физический, а тот, что идет из глубины веков, от камня и забытых могил. И запах – сухой пергамент, ладан и что-то металлическое. Старая кровь.

Из тени прямо напротив, между стеллажами с книгами по некромантии, появилась фигура. Высокая, прямая, закутанная в длинный плащ из плотной, темной ткани, не то серой, не то черной. Плащ был старомодного покроя, с высоким стоячим воротником, скрывавшим нижнюю часть лица. На голове – широкая шляпа, отбрасывающая глубокую тень на глаза. Лео не видел их, но знал – они смотрят на Финна.

Это был не учитель. Это был агент.

Финн, увлеченный своим делом, не заметил его. Он чиркнул зажигалкой. Маленькое пламя дрогнуло в его пальцах. Он поднес его к бумаге.

Агент не двинулся. Он просто поднял руку в серой перчатке. Не для того, чтобы остановить. Он приложил длинный, тонкий палец к тому месту, где под тенью шляпы должны были быть губы. Универсальный жест: Тише.

И затем этот же палец медленно, почти театрально, указал. Сначала – на Лео, прятавшегося в тени. Потом – на Финна с горящим письмом. И наконец – плавным движением в сторону двери, туда, где скрылись Кассандра и Эмили.

Послание было кристально ясно.

Я вижу вас всех. Я знаю о вас всех. Молчите.

Агент Конклава Плаща и Кинжала. Охранники статус-кво. Надзиратели. Они были здесь. Они уже здесь.

Фигура растворилась в тени так же бесшумно, как и появилась. Финн, наконец, поджег письмо, бросил его в пепельницу и, тяжело дыша, смотрел, как оно чернеет и светится. Он так и не узнал, что стал свидетелем безмолвной демонстрации силы.

Лео отступил глубже в свой коридор, его спина прижалась к холодным корешкам книг. В горле стоял ком. Не страха. Ярости. Холодной, тихой ярости. Его, чужая боль новенького, страх сестер – все это было просто пешками на доске для этих… этих тюремщиков в плащах.

Он вышел из библиотеки, не оглядываясь. Прошел по длинным, пустым в этот час коридорам, где портреты основателей академии смотрели на него сверху вниз пустыми глазами. Достиг своего общежития, поднялся на третий этаж, в свою одинокую комнату-келью.

Он закрыл дверь. Тишина обрушилась на него, густая и давящая. Он подошел к узкому зеркалу над раковиной. Смотрел на свое отражение – бледное лицо, темные глаза с фиолетовыми подтеками под ними, острые скулы. Лицо мертвеца, играющего в жизнь.

Он прикоснулся пальцами к стеклу, к отражению своих губ.

«Ты почувствовал его боль, – прошептал он своему двойнику, и голос прозвучал хрипло, непривычно. – Ты взял ее в себя. Она теперь твоя. Готов ли ты снова? К ответу? К борьбе? Или ты, как и всегда, просто уйдешь в тень и сделаешь вид, что ничего не видел?»

Отражение молчало. Но в глубине его глаз, которые казались слишком темными даже для вампира, что-то шевельнулось. Не голод. Не жажда. Усталая решимость старого солдата, который ненавидит войну, но уже не знает, как жить без нее.

Он отвернулся от зеркала. Завтра. Завтра нужно будет найти Финна. Поговорить. Предупредить. И, возможно… предложить союз.

Ночь за окном была уже не безвкусным бульоном из чужих эмоций. Она была полна обещаний. Обещаний боли, борьбы и, возможно, если очень повезет, чего-то, напоминающего искупление.

Лео погасил свет и уставился в потолок. Первый шаг был сделан. Он почувствовал чужую боль. Теперь ему предстояло решить, что с ней делать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ШРАМ, КОТОРЫЙ ЗВЕНИТ

Сон не был спасением. Он был ловушкой.

Финн проваливался в него не постепенно, а обрывался, как падая с уступа. Одна секунда – давящая тишина комнаты в общежитии, потолок, испещренный тенями от ветки за окном. Следующая – лес.

Но не тот, знакомый с детства, с соснами и земляникой. Этот лес был чужой. Темный. Дышащий. Воздух густой от запаха хвои, сырой земли и… себя. Своего собственного, дикого, животного страха. Он бежал. Но не на двух ногах. Тело двигалось неправильно, низко к земле, мощными толчками, и с каждым прыжком в мышцах играла лихорадочная, нечеловеческая сила. Это было жутко и пьяняще одновременно.

Он видел сквозь чужие глаза. Картина была острее, цвета – кислотными всплесками на фоне ночи. Он видел свою собственную спину в темной куртке, мелькающую между деревьев. Самого себя. И в этом было что-то настолько чудовищно неправильное, что хотелось выть.

Инстинкт гнал вперед. Инстинкт охотника. Но под ним, тонкой, дрожащей струной, натянутой до предела, вибрировала его собственная, человеческая паника. Два сознания в одной голове: одно – простое, голодное, яростное; другое – запертое в клетке из плоти и кости, безумно стучащее в стенки черепа.

Расстояние сокращалось. Запах страха – своего же собственного! – становился невыносимым, сводящим с ума. В груди рвался рев, который он не мог издать. В мышцах натянулась пружина для прыжка.

И тогда – взгляд через плечо. Мелькнувшее в просвете между стволами бледное, искаженное ужасом лицо. Свое лицо. Глаза, полные слез и немого вопроса: «Почему?»

Прыжок.

Боль. Белая, ослепительная, впивающаяся в запястье стальными клещами. Хруст. Крик, вырывающийся из его же собственного горла.

А потом… тишина. Не физическая, а внутри. Зверь отступил, насытившись. И на его место хлынуло нечто иное. Чужое. Чувство, которое было не его, Финна, но жило теперь в его костях, в самом шраме.

Вина. Всесокрушающая, безнадежная. Как падение в глубокий колодец без дна.

И чужие слова, эхом в его голове, отключающемся сознании:

«Прости… О, боже, прости…»

Финн вскочил на кровати с глухим стоном, который застрял в горле. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться через ребра. Он схватился за левое запястье. Шрам горел. Не как рана, а как кусок льда, впившийся в плоть. Он звенел той самой тихой, пронзительной нотой чужого отчаяния.

Он включил свет. Рука дрожала. Шрам под пальцами был уродливым, багровым в тусклом свете лампы. Письмо. Два дня назад он сжег его в библиотеке, но слова выжили на его сетчатке, выжглись в мозгу.

«Уважаемый Кайл Финнеган,

Настоящим Конклав Плаща и Кинжала уведомляет вас о вашем переводе в Академию «Ноктюрн». Ваше состояние известно и находится под наблюдением. Любые попытки нарушить устав или раскрыть свою природу будут пресечены. Помните: вы здесь не для того, чтобы учиться быть собой. Вы здесь, чтобы научиться им не быть.

Ждите дальнейших инструкций. Лунный цикл не ждет.»

Они знали. Они все знали. И они ничего не объяснили. Только угрожали.

Финн потянулся за стаканом воды на тумбочке и заметил, что стакан треснул. Тонкая паутинка расходилась от основания. Он сжал его слишком сильно. Снова. Вчера это была ручка на лекции. Позавчера – дверная ручка, которую он, выходя, случайно вырвал с куском дерева. Сила, живущая в нем, была тупой, неконтролируемой, как спящий вулкан. Она просыпалась от страха. От гнева. От этой проклятой боли в шраме.