Миранда Эдвардс – В объятиях дьявола (страница 2)

Выхожу из полицейского участка и уставляюсь в пустоту, не зная, что делать дальше. Весь мир как в тумане, перед глазами постоянно мелькают картинки с лежащим на каталке Джорджем. Не могу забыть неестественно бледную кожу, вывернутые в разные стороны конечности, разбитое в мясо лицо и отсутствие пальцев. Ставлю все свои деньги на то, что его убили до падения с четвертого этажа: он не мог получить такие увечья сам. И пальцы точно не оторвались ровно по суставам от удара об асфальт. Желудок скручивается в узел, и в следующую секунду я оказываюсь у мусорного бака, выворачиваясь наизнанку.

Маленькая рука ложится мне на спину, и я поднимаю голову. Сквозь пелену скопившихся слез вижу позади себя маму и чувствую нарастающее раздражение. Она выглядит, как маленький запуганный зверек, а не мать. Черт, что она наговорила полиции?

– Дорогая, поедем домой, хорошо? – прерывисто шепчет мама, поглаживая меня по спине. Она снимает с себя пиджак и накрывает меня им. Хочу скинуть его с себя, но все же укутываюсь, чтобы не замерзнуть. – Оли заждался нас.

Мама обнимает меня за плечи своими тоненькими ручками и ведет к припаркованному на обочине черному мерседесу. Я вытираю рот и хриплым голосом спрашиваю:

– Чья это машина, черт возьми?

Мама молча поджимает свои губы, открывает мне дверь на пассажирское сидение и пытается подтолкнуть меня внутрь, но она со своим хрупким телосложением не может сдвинуть меня, особенно сейчас, когда я на взводе. Мать ниже меня на четыре или пять дюймов и явно уступает в весе. Она всегда была хрупкой и очень стройной, а у меня имелись формы. Даже в те годы, когда мы почти не ели, грудь, бедра и задница оставались при мне. Мы две противоположности: мама изящная кроткая принцесса с каштановыми волосами, а я… в какой-то степени озлобленная, подозрительная светловолосая стерва (для справки, вслух я бы никогда это не произнесла). Единственное, что намекало на наше родство, – голубые глаза.

Впиваюсь взглядом в испуганное лицо матери, заставляя ответить мне. Обычно родители так смотрят на детей, а у нас все наоборот. Мама слишком часто ошибалась, и мне пришлось повзрослеть раньше, чтобы заботиться о нас. Она наивная и не видит опасность там, где она очевидна. Не знаю, как в ней могла сохраниться эта детская черта, учитывая, как мы жили. Или точнее выживали. Мама, не глядя на меня, в итоге сдается и расплывчато отвечает:

– Друг попросил своего водителя отвезти нас домой.

Ее слова меня не устраивают. Абсолютно. Однако выбора у меня нет, поэтому залезаю на отделанное натуральной кожей сидение автомобиля. Мама садится рядом и называет водителю адрес. Мужчина за рулем не говорит ни слова и просто отвозит нас домой. В темноте черты его лица едва различимы, но в редких отблесках уличных фонарей мне виднеется толстый длинный шрам, исполосовавший его лицо от правого глаза до левого уха. Волосы у него пострижены в короткий ежик, одно ухо явно меньше второго, будто от него отрезали половину. Выглядит мужчина жутко. Всю дорогу я кидаю на него настороженные взгляды, убеждаясь в том, что он не собирается ничего с нами сделать. Убить, например.

Мы подъезжаем к нашему дому, и я чуть ли не за шкирку выволакиваю маму на улицу, тащу ее по лестнице и останавливаюсь только у нашей двери, ожидая объяснений, но она лишь тяжело вздыхает, потупив взгляд. Я открываю рот, чтобы в очередной раз сказать нечто едкое, но мама перебивает меня:

– Селена, прошу, не сейчас. Иди спать, утром я расскажу вам с Оли важные новости.

Мама огибает меня и заходит в нашу маленькую квартиру с обшарпанными стенами, скрипучими полами и потрепанной мебелью. В свои восемнадцать лет я делю комнату с младшим братом, чтобы лишний раз не видеть маминых ухажеров. В частности я не желала встречаться с Джорджем. О мертвых плохо не говорят, но мне глубоко плевать, потому что он был ублюдком. Единственное хорошее, что он сделал в жизни, – Оливер, мой милый братишка.

Мама связалась с Джорджем по молодости, ей было двадцать пять, на руках десятилетняя я, жизнь постоянно подкидывала ей новые испытания. Она подумала, что обеспеченный мужчина – ее шанс. Он был владельцем клуба, в котором мы работаем, а на деле Джордж был связан с опасной группировкой. Я не знаю деталей, к сожалению или к счастью. Он, может, и был преступником, убийцей, но из него так и сочилась трусость. Я поняла это, увидев, как он бил маму еще до рождения Оли. Я была маленькой и ничего не могла сделать. Но через год, когда она забеременела, а Джордж попытался ударить ее по лицу, я взяла кухонный нож и попыталась пырнуть его. «Попыталась» – ключевое слово. Джордж избил меня. Когда он подумал, что я потеряла сознание, я поднялась и все-таки смогла пустить ему кровь, полоснув ножом по его пузу. Шрам навсегда заставил его держать руки при себе.

Однако мама не ушла от него. То ли боялась остаться одной с двумя детьми, то ли считала, что даже такая сволочь, как Джордж Миллер, сможет измениться и полюбить ее. Я не исключала второй вариант. Мама не глупая, нет. Она просто… легкомысленная, доверчивая и простодушная.

Вот и теперь, когда Джордж умер, у нас появилась новая проблема. Квартира, в которой мы живем, принадлежала Джорджу. Сейчас нас просто могут выселить. Мама развелась с почившим мистером Миллером, но год назад зачем-то возобновила отношения с ним. В отместку за разрыв отношений он отказался оставлять хоть какое-то имущество ей и своему собственному сыну. После того, как они вновь начали спать, Джордж так и не включил маму и Оли в завещание, поэтому скоро мы окажемся на улице.

Просто чудесно!

В ванной стягиваю с себя корсет, смываю косметику и следы сегодняшнего дня, переодеваюсь и иду в комнату. Увидев своего маленького братика, лежащего на кровати и сжимающего плюшевого медведя обеими руками, резко осознаю, что у Оли умер отец. Не мудак, не бывший нашей мамы, а папа, который изредка дарил свое драгоценное внимание сыну. Он не дорожил своим сыном, но все равно был родителем и важной фигурой в жизни Оливера.

– Черт, – вслух ругаюсь я и тут же захлопываю рот.

Поздно. Малыш начинает ворочаться и распахивает свои огромные голубые глаза. Потерев их, Оливер тихо спрашивает сонным голосом:

– Селена? Вы давно пришли?

Пытаюсь натянуть улыбку, подхожу к брату и, поправив его взъерошенные каштановые волосы, качаю головой:

– Нет, минут двадцать назад.

Мальчик хмурится, будто распознал, что я что-то скрываю. Мы с мамой обычно возвращаемся не многим раньше, но всегда стараемся быстрее вернуться к Оливеру, а детективы задержали нас. Оли приподнимается и тянется ко мне, прося объятий. Слабо улыбнувшись, поднимаю его на руки и глажу по спине, чтобы он уснул быстрее. Да и сама успокаиваюсь, обнимая самого лучшего шестилетнего мальчика во всем мире.

– Сел, можно я посплю с тобой сегодня? Я правда не буду пинаться, – жалобно выпрашивает Оли и кладет голову на мое плечо.

Вместо ответа кладу Оливера на свою кровать ближе к стене, а сама ложусь с краю, прикрыв нас одеялом. Кручу между пальцев волосы брата, изучая его лицо. Оли не очень похож на Джорджа, возможно, он пошел в отца какими-то небольшими чертами лица и телосложением, но в целом Оливер – копия мамы. Не уверена, что смогла бы смотреть на мини-версию Джорджа после фотографий с допроса.

Оли поднимает голову и вновь внимательно смотрит.

– Селена, скажи мне честно, что-то случилось? – он словно заглядывает в мой разум и видит все мысли, клубящиеся там.

Должна ли я сказать ему? Мама точно не захочет этого сделать. Она придумает какую-нибудь небылицу о том, что он уехал в командировку, а потом все закончится несчастным случаем в вулкане. Да уж, она могла бы стать писателем.

Поджимаю губы, опустив взгляд к медведю, лежащему между нами с братом. Этот плюшевый зверь раньше был моим. Почему-то Оливер может спать только с ним, хотя у него есть новые и целые игрушки.

– Да, Оли, кое-что произошло, – делаю глубокий вдох и беру брата за руку, трусливо избегая смотреть ему прямо в глаза. – Твой папа… он погиб, малыш. Мне очень жаль.

Оливер не отвечает, что-то обдумывая, хлопает длинными густыми ресницами и сводит брови у переносицы.

– Как мои рыбки? – утвердительно киваю. Жаль только, что Джорджа нельзя просто смыть в унитазе. От этой проблемы нам не избавиться так легко. – Он на небе?

Все тело напрягается. Все мое естество противится необходимой в эту секунду лжи. Надеюсь, Джордж Миллер горит в каком-нибудь самом ужасном котле в аду. Но Оливеру такое сказать я не могу.

– Да, он на небе, – шепчу я, чувствуя, как на языке появляется неприятный привкус вранья.

Оливер не плачет и тут же засыпает. У меня нет сил даже на удивление. Одна проблема падает с моих плеч. С остальным будем разбираться завтра.

Из кухни доносится приятный аромат кофе и свежего хлеба. Открываю глаза и вижу, что Оли еще спит. Желудок жалобно урчит, и я поддаюсь голоду и иду на кухню. Мама стоит перед плитой и нарезает горячую чиабатту на кусочки. В комнате играет какая-то итальянская песня, под которую она весело танцует. Ее волосы завязаны на макушке в гладкий хвост, и она уже одета в идеально выглаженные брюки и блузку.

Рановато для такой собранности.

Стоя в проходе, оглядываюсь и замечаю, что почти вся кухонная фурнитура упакована в картонные коробки, а в коридоре стоят два больших чемодана и сумка. Нас уже выселили, а я не в курсе?