Mira Le – Миллионер без связи (страница 2)

Спойлер: не знает. Я вообще в этих краях первый раз.

Глава 2. Тёмный лес

Лес проглатывает нас целиком.

Только что была рыжая полоса над тропой — последняя зацепка для глаз. Теперь её нет. Деревья сходятся над головой в чёрный потолок, тропа читается на ощупь, и где-то справа, в кустах, что-то коротко хрустит и затихает. Я делаю вид, что не услышала. Воздух сырой и холодный, тянет из низин тиной и прелым листом, мокрая земля чмокает под кроссовком на каждом шаге. Плечи каменные, ноги стали чужими.

Мужик молча идёт впереди. Несёт мой горемычный чемодан. Вот несправедливость: я его тащила километр и чуть не родила, а он несёт эту бандуру на отлёте, одной рукой, как пакет хлеба.

Так. Самое время подумать. Я иду в темноте по лесу за незнакомым мужчиной и знаю про него ровно одно: стоял посреди поля на пне и орал в небо. Не то резюме, с которым берут в провожатые к приличной девушке. Руки сами лезут в карманы перебирать мелочь. Помогает немного.

Считаем, что есть. Романы перестали продаваться весной: «Изабелла Сан-Ремо» больше не в тренде. Старый ноут сдох в марте, забрав полтора недописанных романа и всю папку «наработки», — резервную копию я, гений, держала на том же диске. Новый комп — в кредит, под проценты, от которых хочется выйти в окно. Зато вот, пожалуйста: тёмный лес и красивый незнакомец, который, если сейчас свернёт с тропы, поставит логичную точку. Колёсико, ноутбук, кредит, маньяк. Изабелла Сан-Ремо подбирает мне последнюю главу.

Замечталась — и чуть не влетаю лицом в низкую ветку. Чёрная на чёрном, поперёк тропы, я вижу её в последний момент. Но влететь не успеваю: его рука уже там — отводит ветку, держит. Прохожу под ней. Ветка возвращается за спиной с тихим шорохом.

— Спасибо, — говорю я в темноту. Он не отвечает, идём дальше.

Какой заботливый маньяк мне попался. Или всё же не маньяк? Маньяки, вообще-то, ветки не придерживают — у них другие приоритеты. Записываю в копилку «возможно, не маньяк», там пока одиноко.

И, пока копилка пополняется, я его, чего уж, разглядываю. Сугубо профессионально. Ноги — от ушей; шаг такой широкий, что я под него едва поспеваю, семеня сзади, как заводная игрушка на исходе завода. Чемодан, который меня чуть не убил, он несёт небрежно, одной рукой, — а значит, под пиджаком что-то есть, и это что-то определённо хочется пощупать. Исключительно в исследовательских целях, для достоверности боевых сцен. Пиджак, кстати, сидит так, будто его шили прямо на этом развороте плеч. Профиль в темноте едва читается: прямой нос, тяжёлая челюсть, тёмная щетина, проступившая к ночи и сделавшая каменное лицо чуть человечнее. Он на голову выше меня — чтобы поймать взгляд, пришлось бы задирать голову, чего я, разумеется, делать не стану.

Признаюсь честно: я слегка повёрнута на красивых мужчинах. Профессиональная деформация — восемь лет описывать чужие скулы бесследно не проходят. Сама-то я не красотка, скорее «миловидная при удачном освещении», но насмотренность будь здоров. И насмотренный глаз докладывает: экземпляр редкий, в дикой природе почти не встречается.

Изабелла Сан-Ремо во мне немедленно строчит новую сцену: «он шёл сквозь ночной лес, и тьма расступалась перед ним, как…» — стоп. Тьма ни перед кем не расступается, я в неё спотыкаюсь. Он мне вещи несёт, а не судьбу. Соберись.

Тропа ныряет вниз, корень вылезает поперёк именно туда, куда я ставлю ногу. Нога едет, меня валит вбок — и тут перехватывает за локоть. Крепко, коротко: поставил ровно и отпустил. На локте остаётся приятное тепло от ладони.

Вера, твою мать. Ты в тёмном лесу с незнакомым мужиком, тащишься неизвестно куда, ещё не факт, что дойдёшь, — а думаешь про тепло ладони. Двигай булками.

— Здесь всегда так темно? — Голос ровный, аж противно. Низкий, спокойный, он словно кладёт ладонь мне между лопаток: не бойся, я рядом. И тело, что особенно обидно, верит — плечи сами опускаются. И шаг он, оказывается, подстроил под мой — замечаю только сейчас. Я тут потом обливаюсь и под рюкзаком напоминаю себе черепаху, перевёрнутую на спину, а ему хоть бы что.

— Только по ночам, — говорю я. — Днём тут даже мило.

Лес шумит над нами длинным усталым вздохом, и я очень стараюсь думать про кредит, а не про локоть.

Глава 3. Отседова

Деревья расступаются разом, и под ноги ложится дорога — точнее, то, что от неё осталось. Пеньки.

Я их представляла иначе: улица с геранью на окнах, тёплый свет за занавесками, бабушка с пирогами на лавочке. В реальности — темень и горбатый ряд изб вдоль обочины, кое-где жёлтое окно, остальные слепые. Под ногами хрустит. Опускаю глаза: бутылка, дальше ещё бутылка, смятая пачка, пакет, который ветер таскает туда-сюда. Пахнет остывшей золой, мокрой пылью и откуда-то — навозом. Ни фонаря. Кто-то выключил деревню рубильником и забыл включить.

— И это всё? — Он останавливается.

— Это центр, вообще-то. — Сама себе не верю.

Где-то впереди на дороге кто-то есть. Сначала я его слышу — тягучий звук без слов, не то песня, не то стон, — а потом вижу: тёмная фигура движется к нам короткими падающими шагами: каждый шаг начинается как падение вперёд, и нога подставляется только в последний момент. Останавливается, качнувшись, ловит равновесие в пустоте, снова трогается. Дорога под ним ходит ходуном.

Вот оно. Зомби-апокалипсис подкрался незаметно и начался, конечно, с деревни Пеньки. Так и представила: завтра города оцепят, по телевизору пустят бегущую строку про первых заражённых, а в углу экрана — фото маленького лохматого зомби в кедах, с рюкзаком на спине. «Жертва номер один любезно явилась к источнику сама», — вздохнёт диктор.

— Стойте, — шепчу я. — Может, обойдём?

Мой мужик не останавливается, идёт прямо к фигуре — видимо, спросить про машину и как добраться до города. Плетусь следом. Одной в темноте ещё страшнее.

Фигура оказывается мужиком — немолодым, в распахнутой телогрейке, с оплывшим лицом. Он подходит ближе и ещё ближе, и от него накатывает стена перегара, кислятины и чего-то жжёного — у меня сразу начинают слезиться глаза.

— О-о-о, — тянет он и ведёт пальцем по воздуху, целясь в меня. — Дэвушка.

— Здравствуйте. — Делаю полшага назад. — Мы тут дом ищем…

— Дэвушка. — Палец качается. — Кака-ая… кака-ая красивая. И одна. Одна, слышь. — Он шаркает ближе, телогрейка распахивается шире. — Одна ить, а? Чё ж одна-то.

— Не одна.

Он не слышит. Тянется рукой, шатается на этой руке, ловит равновесие об воздух. Ик. Палец опять находит меня.

— Така… красивая. Иди сюды, чё ты. Я ж по-хорошему. Иди…

И тут между мной и его пальцем встаёт спина в тёмном пиджаке.

Мужик утыкается в пиджак взглядом и не сразу понимает, что произошло.

— Иди домой. — Тихо, не повышая голоса. Лица его я не вижу.

— А ты… ты хто? — Мужик заглядывает сбоку. — Дэвушка, он тебе хто?

Он не отвечает мужику. Поворачивается ко мне — всем корпусом, разом; пьяный для него только что перестал существовать.

— Какой адрес.

— Я… — В голове пусто. — Не помню точно. С краю где-то. Бабкин дом, она недавно…

— С краю — чьего края?

Похоже, мой мужик разозлился. Стал говорить медленно и как-то угрожающе. У меня сразу свело живот и пересохло во рту, ноги сами сделали шаг назад. Хотя злится он, кажется, не на меня — на всё сразу: на лес, на деревню, на Митьку, на то, что ни сети, ни машины, ни автобуса и ночь идёт не так, как он рассчитывал. На скуле опять дёргается тот же мускул, что в грязи на поляне.

— Не зна-аю, — стонет мужик нам обоим и оседает на корточки прямо посреди дороги, теряя к нам интерес так же внезапно, как нашёл. — Никто не зна-ает…

Философски, ничего не скажешь.

* * *

Дверь ближайшей избы с жёлтым окном скрипнула, и на крыльцо вышла маленькая круглая старушка в платке и накинутой телогрейке, с фонариком.

— Хто там по ночи орёт? — Луч мечется по дороге, находит мужика на корточках, потом нас. — Митька, ты, што ль, опять? А ну спать иди, ирод! А вы кто такие? Откуль?

— Здравствуйте, — выдыхаю я, и на этом «здравствуйте» из меня уходит половина страха. Живая бабка. Нормальная, тёплая, человеческая. — Я тут дом получила. От бабушки. Птахина я.

— Птахина? — Старушка спускается с крыльца, мелко и шустро, фонарик в одной руке, другой уже хватает меня за рукав. — Это Нюрки Птахиной, што ль, внучка? Аль не внучка? А сама-то откуль приехала? А к кому? А чё ж так поздно-то, ночью, по лесу, одна?

— Не одна, — говорю я во второй раз за вечер и почему-то киваю на спину в пиджаке.

Бабка переводит фонарик на него. Луч ползёт снизу вверх — грязные дорогие туфли, тёмный пиджак, каменное красивое лицо.

— А это хто ж с тобой? — Бабка сощуривается. — Муж, што ль? Аль жених? Не похож ты, милок, на здешнего. Как звать-то вас, голубков?

— Вера, — говорю я быстро, пока она не достроила «голубков» во что-то посерьёзнее. — Вера Птахина.

Бабка смотрит на него и ждёт. Фонарик не мигает.

Он молчит так долго, что мне даже неловко становится.

— Лев.

Лев. Ну конечно. Не Дима, не Серёжа — Лев. Под такой типаж другое имя и не выдают.

— А по батюшке? — не отстаёт бабка.

— Лев, — повторяет он тем же тоном, каким сказал мужику «иди домой». И бабка, что характерно, тоже не настаивает.

— Ну Лёва так Лёва, — соглашается она и тянет меня за рукав. — Зоя я, тёть Зоя, сельпо тут держу. Нюркин дом-от знаю, как свой. Идёмте, чё стоять-то, тут близёхонько, через два двора. Только не пугайтесь сразу, милая, дом-от давно пустой, Нюрка болела долго…