Mira Le – Миллионер без связи (страница 1)
Мира Ле
Миллионер без связи
Глава 1. Мужчина на пеньке
Автобус везёт меня в новую жизнь.
Я сижу в самом хвосте, зажатая между окном и собственным рюкзаком. Окно не открывается, и в хвосте стоит густой коктейль из нагретого дерматина, запаха куриного супа и пота. На коленях тяжеленный рюкзак с ноутом, свитерами, зарядками от всего на свете и банкой кофе, которую я зачем-то взяла. Чемодан стоит в проходе, держу его за ручку, чтобы не уехал на повороте. Зад автобуса подскакивает на каждой кочке, старательно перетряхивая пассажиров в надежде перемешать всех как следует. Хорошо, что я не завтракала.
Мысли привычно уходят в сторону насущного.
Так. Что у меня осталось?
Тысяча двести на карте. Восемьсот наличкой. Кредитка использована под ноль, и в следующем месяце прилетят конские проценты. Микрозайм, где мелкая сумма лавинообразно превращается в большую проблему. Аренда… ну, аренду я больше не плачу: съехала, потому что платить было нечем, потому что — так, ладно, не будем.
Горло сжимает спазмом, на глаза наворачиваются слёзы. Салфеток нет — вытираю рукавом, размазывая по лицу пыль и сопли. Мдя. Красотка, блин.
Стоп. Будем думать о хорошем. О доме. У меня теперь есть дом!
Слово «ДОМ» во рту всё ещё чужое. Двоюродная бабка, которую я и видела-то в жизни раза три, взяла и оставила мне домик в деревне Пеньки. Мне. Я до сих пор жду звонка нотариуса: ой, перепутали, дом — вашей троюродной сестре, а вам полагаются долги по электричеству.
И Геннадий.
Так в завещании и было указано: мол, вот тебе, внученька, дом — но только если не выгонишь Геннадия. Что за Геннадий? А мне так никто и не сказал. По словам нотариуса — то ли пёс, то ли кот, на месте разберёмся.
Мысли плавно уходят в светлое будущее. Вот я приезжаю, вот захожу в красивый, светлый дом. А там — пушистый белый котик, и мы с ним…
Автобус подскакивает на яме, желудок делает кульбит, и чемодан выскакивает из ослабевшей руки.
Хрусть.
Тихий такой хрусть. Наверняка же ничего серьёзного? Колёсико — переднее левое, которое держалось на честном слове и одном шурупе ещё с прошлого переезда, — плавно выкатывается из-под чемодана и катится от меня прочь. Свободное. Счастливое. Сволочь.
— Нет, — выдыхаю я вслед колёсику. — Ты куда? Стой, предатель!
Колёсико закатывается под чужое сиденье.
НЕТ. Так. Спокойно, вдох-выдох. Лезу под сиденье, цепляю плечом рюкзак, рюкзак сползает, я хватаю рюкзак, упускаю ручку чемодана, чемодан валится мне на ногу. Ногу обжигает. Шиплю сквозь зубы что-то, за что в приличном автобусе высаживают.
Женщина впереди оборачивается. Я улыбаюсь ей своей самой беззаботной улыбкой — у меня всё под контролем. Губы сводит, женщина бледнеет и резко отворачивается.
Найденное колёсико засовываю в карман — к скотчу, мятным таблеткам и треснутому телефону. Уверена, его ещё можно починить. Или выкинуть. Чемодан теперь хромает на три колеса, и тащить его придётся мне, на горбу. Прелестно!
Живот сводит узлом, голову сдавливает очередной спазм. Хочется всё бросить, сесть и зареветь.
— Поворот на Пеньки! — кричит водитель, не оборачиваясь. — Кому Пеньки?
Мне Пеньки.
Ни остановки, ни скамейки. Меня высаживают на обочину — вместе с рюкзаком и трёхколёсным инвалидом. Автобус фыркает соляркой и уезжает, и вместе с ним уезжает последний звук цивилизации. Тишина наваливается такая плотная, что в ушах звенит, — и в этой тишине где-то строчит одинокий кузнечик, как сломанная швейная машинка. Пахнет пылью, нагретой травой и соляркой, оставленной на память. Поле. Лес вдалеке. Столб с погнутой табличкой «Пеньки 2 км». И тропинка. Реветь резко расхотелось.
Два километра. С чемоданом на горбу. По колено в траве.
— Ладно, — говорю я полю. — Бывало хуже.
* * *
К концу первого километра я уже не человек, а вьючное животное. Лямки рюкзака пропилили в плечах две горячие борозды. Чемодан перехвачен под мышку и теперь бьёт меня по бедру в такт шагам, отбивая морзянку из синяков. Трава хлещет по щиколоткам; комары обступили и, не стесняясь, догрызают. Во рту сухо и пыльно, отдаёт металлом. Солнце валится за лес, красное и довольное собой, и я думаю одну простую, жалкую мысль: хоть бы кто. Хоть бы живая душа. Хоть бы человек с машиной, с тачкой, с лошадью, мне уже всё равно.
Тропинка виляет и резко выводит на поляну.
Посреди поля, ровно по центру, торчит высокий старый пень. А на пне стоит мужчина. Стоит во весь рост, идеально прямой, одна рука вытянута к небу — пальцы растопырены, лицо запрокинуто к закату. Заходящее солнце бьёт ему в спину и обводит фигуру золотым, воздух над травой ещё дрожит от дневного тепла и пахнет пыльцой, — и я несколько секунд просто смотрю, забыв про плечи, про комаров, про чемодан.
Красивый.
Здесь придётся сделать признание: я профессионал. Восемь лет я зарабатываю тем, что описываю вот таких мужчин, — оптом, под чужим именем, по роману в полтора месяца. Так что говорю со знанием дела: передо мной та самая несправедливая красота, от которой женщины в моих романах роняют поднос с шампанским, прыгают в реки и складываются штабелями. Скулы. Плечи. Идеально сидящий тёмный пиджак. И эта поза — рука к небесам, профиль в закат, — будто его сюда поставил скульптор и забыл забрать.
И меня уносит.
Профессионально уносит, со свистом. «Изабелла Сан-Ремо», та, что во мне строчит про миллиардеров и Везувий, уже разворачивает сцену: загадочный незнакомец на закате, рана в прошлом, ладонь, протянутая к чему-то невидимому. Глава восьмая. Он обернётся, и наши взгляды…
— Алло! — кричит мужчина в небо. — Алло, ты меня слышишь? АЛЛО!
В вытянутой руке у него телефон.
Изабелла Сан-Ремо роняет поднос с шампанским уже не от любви.
Мужик, который встал на пень посреди поля, чтобы поймать одну палку сети, и орёт в трубку на бога связи. Варианты, кто это: блогер, сектант, сбежавший жених. Я ставлю на сбежавшего жениха — пиджак подходящий.
Но у сбежавшего жениха, возможно, есть машина. А у меня — три колеса и два километра.
— Эй! — кричу я и машу рукой. — Извините! Здравствуйте!
Мужчина опускает телефон и холодно смотрит на меня сверху, с высоты своего пня.
— Связь, — роняет он. — Где здесь связь?
— Нет здесь связи, — говорю я и подхожу ближе, волоча чемодан по траве. — В этом, собственно, вся фишка местности. Слушайте, а вы на машине? Мне бы…
— Машина сломалась. Мне нужно на остановку. Где автобус.
— Так автобус только что ушёл.
Пауза. Мужчина сходит с пенька — одним движением, не глядя под ноги, — и сразу же одной туфлёй уходит в грязь по щиколотку. Жижа смыкается вокруг ботинка с густым, довольным чавканьем и выпускает наверх запах прелой травы и чего-то коровьего. Нога медленно тянется обратно. Лицо остаётся каменным, только на скуле коротко дёргается мускул.
— Когда следующий?
— Утром, — говорю я. — Если повезёт. Тут два рейса в день, и второй вы профукали.
— Это неприемлемо. — Туфля отряхивается, безуспешно. — Мне нужно в город сегодня.
— А мне нужно, чтобы у чемодана было четвёртое колесо, но мы оба, видимо, тут застряли. — Я перехватываю рюкзак повыше. — Слушайте. Вам всё равно до утра деваться некуда. У меня дом тут недалеко, два километра. Помогите дотащить вещи — и переночуете под крышей, а не в поле с комарами.
— Мне не нужна крыша. Мне нужно в город.
— В город вы попадёте утром, на том же автобусе, что и я. От остановки до дома — мимо, по дороге. — Я почти не вру: остановка действительно в той стороне. Где-то. — Я бы и сама всё дотащила, но у меня, как видите, логистический коллапс.
Он окидывает взглядом мой чемодан. Рюкзак. Меня — маленькую, потную, в траве по колено. И я вижу, как у него в голове что-то считается.
— Я заплачу, — говорит он наконец. — Тому, у кого есть машина. Назовите, кто здесь возит.
— Тут никто не возит. Вы вообще откуда такой?
Мужик не отвечает, поднимает телефон над головой и держит, глядя на экран. Я вижу по лицу, как до него медленно доходит простая истина этого места: ни сети, ни машины, ни автобуса. Ноль связи в обоих смыслах.
Рука с телефоном опускается.
— Два километра, — повторяет он — не столько мне, сколько себе. Прикидывает варианты, и все ему не нравятся.
— Два, — подтверждаю я бодро. — Почти не в гору.
Секунду он смотрит на лес за поляной — тёмный, уже не золотой, проглотивший последнее солнце, — и я понимаю, что выбора у него ровно столько же, сколько у меня. То есть нисколько.
— Что нести, — говорит он и протягивает руку. Ладонью вверх. Профессионально замечаю длинные пальцы, гладкую кожу и ногти с маникюром. Красивая рука, по всему видно, в жизни не держала ничего тяжелее авторучки.
Я отдаю ему чемодан без колеса.
— Добро пожаловать в Пеньки, — говорю я. — Осторожно, он кусается.
И мы идём к лесу, два чужих человека по темнеющей тропе, и я очень надеюсь, что хоть один из нас знает дорогу.