МИРА КОРАБЛЕВА – ДОЛГОЕ ЭХО НАШИХ СЛОВ (страница 2)

– Мам, у нас все хорошо, – говорила она, но в ее голосе зияла такая пустота, что в нее можно было провалиться.

Костю я поместила в хороший пансионат. Перед отъездом он подарил мне редкую минуту ясности. Он взял мою руку своими холодными дрожащими пальцами и посмотрел на меня тем взглядом, который я когда-то так любила.

– Прости, Вер… Я так боялся ее. Эту тень во мне. И заразил ею вас всех.

Долг был исполнен. Все долги были исполнены.

Я сидела в пустой чистой квартире. Тишина была оглушительной. Я перебирала вещи – старую кофту Ксюши, книжку Кати, фотографию Кости. Каждый предмет был обугленным осколком моей прошлой жизни. Я была похожа на сторожа на собственном пепелище. Мое материнство, моя женственность, моя любовь – все было исчерпано, обращено в пепел. Единственным логичным завершением виделось уйти. Не в смерть – в забвение. В монастырь. Предать свою душу – Богу.

Монастырь был старым, каменным, прохладным даже в летний зной. Его стены дышали вековым покоем. Меня приняли как трудницу. Физический труд – мытье холодных каменных полов, прополка огорода под палящим солнцем – был благословением. Усталость не оставляла места мыслям. Молитва стала ритмичным фоном, белым шумом для души. Я пыталась «замолить» все: «плохую» кровь моих дочерей, свою злость к Косте, свое отвращение к Ксюше, свое поражение как матери и женщины. В этой аскезе была своя жестокая чистота, иллюзия искупления через самоуничтожение.

Раз в неделю я ездила в пансионат к Косте. Он уже не узнавал меня, бормотал что-то несвязное о черноте, ползущей по стенам. И именно там, в этом месте, наполненном болезнью и тлением, я встретила Алексея. Он был волонтером. Немолодой, спокойный. Но не его спокойствие привлекло меня, а его глаза. Они видели боль, но не были ею сломлены. В них была какая-то странная, усталая нежность. Между нами не было слов. Только взгляды, украдкой брошенные в коридоре. Молчаливое понимание двух людей, приходящих в одно и то же место скорби.

Однажды на улице хлынул такой ливень, что мир растворился в серой водяной пелене, и Алексей предложил подвезти меня до монастыря.

– Нельзя же в такую погоду пешком, – сказал он просто.

Я кивнула.

В машине пахло старой кожей. Из динамиков лилась веселая музыка, создавая сюрреалистичный контраст с бешеным стуком моего сердца. Мы не говорили. Напряжение было физическим, осязаемым. Он смотрел на дорогу, я – в залитое водой окно, за которым не было ничего, кроме плывущих миров.

И когда он, паркуясь у стен монастыря, случайно коснулся моей руки, чтобы передать сумку, это стало не искушением. Разряд тока, доказательство того, что мое тело, которое я считала умершим, все еще живо. Это была не страсть, а животный протест против добровольного небытия.

Это случилось спонтанно, на тихой улице за углом, в его машине, под монотонный стук дождя по крыше. Для меня это было не блаженство, а последний, отчаянный выдох утопающего, который вдруг понимает, что не хочет тонуть. И моментально, как удар хлыста, пришло всепоглощающее чувство стыда. Я сбежала не оглядываясь, чувствуя себя не просто грешницей, а предательницей – самой себя, своей жертвы, своей идеи искупления.

Вернувшись в келью, я не могла молиться. Я стояла на коленях, но передо мной был не лик святого, а мое собственное отражение в темном окне – испуганное, живое, постыдное.

Через несколько недель тошнота и головокружение стали моими постоянными ощущениями. Я поняла, что беременна. Во мне зародилась новая жизнь. Но это известие не вызвало радости. Оно повергло меня в ужас. Я – блудница у врат рая, вынашивающая новое доказательство своей порочности. Я думала все время о своих дочерях, понимая впервые тот огонь, который сжигал их. И который, как мне казалось ранее, был мне недоступен. Мой ад обрел новое изощренное измерение. Передо мной лежали два пути, оба ведущие в пропасть.

Первый – тайный аборт. Совершить новое преступление, чтобы скрыть грех. Остаться в стенах, продолжая играть роль кающейся грешницы, ценность которой отныне была фальшива.

Второй – принять ребенка. Уйти, начать все с начала, но навсегда ощущать себя падшей женщиной, не достойной ни прощения Бога, ни уважения людей.

Ночью я в слезах стояла в пустом храме перед иконой Марии Магдалины. Я смотрела на лик женщины, которую тоже терзали страсти, и видела в ней не святую, а сестру по несчастью. Чувствовала ее поддержку. Утром я пошла на исповедь к отцу Серафиму, пожилому священнику из монастырского храма. Отец Серафим сидел, слегка склонив голову. Его лицо все было испещрено мелкими морщинками. Он не подгонял меня, не призывал. Он просто ждал.

И тогда, собрав в кулак все свое мужество, я подошла и опустилась перед ним на колени. И слова полились сами – тихие, исповедальные. И я выложила ему все. Не приукрашивая, не жалея себя. Историю Кости, яд его генов, ярость, отвращение, шаткое спасение Кати, смерть Ксюши, свое бегство в монастырь и постыдную отчаянную связь в машине под дождем. Я ждала суда. Ждала гнева, суровой епитимьи, которая окончательно подтвердила бы мою ничтожность.

Отец Серафим выслушал меня молча, не перебивая. После долгой паузы, когда в храме не было слышно ничего, кроме потрескивания свечей, он сказал мягко, почти по-отечески:

– Дочь моя, ты всю жизнь пыталась искупить то, что искуплению не подлежит. Чужую болезнь. Чужой выбор. Чужой грех. Ты носила это как свой крест. Ты принесла сюда свою жизнь как испорченную, ни на что не годную вещь, которую нужно выбросить или уничтожить. Но Бог смотрит иначе.

Он помолчал, давая мне проникнуться смыслом его слов.

– Ты хотела принести Богу в жертву свою жизнь, – продолжил отец Серафим. – Но Господу, видимо, твоя жизнь дорога как дар. Он не принял твоего обета. Он не хочет твоего бегства. Он послал тебе новую жизнь. Не беги от этого дара. Не соверши еще одного страшного греха – отвержения. Иди. Живи. Люби. Воспитывай этого ребенка. В мужественной любви к новому дню – твое настоящее служение. И твое истинное искупление.

Я вышла из храма. Воздух был чист и свеж после ночного дождя, пахло мокрой землей и зацветающей липой. Я плакала, но это были слезы не стыда, а освобождения. Я не была прощена – мне было показано, что путь к спасению лежит не через отрицание жизни, а через принятие ее во всей ее сложной, подчас ужасной красоте.

В хосписе я узнала телефон Алексея. Набрала номер.

– Алексей? Это Вера, – сказала я, и мой голос не дрогнул. – Я ухожу из монастыря. У нас будет ребенок.

С той стороны повисла тишина. Потом он сказал всего три слова:

– Еду за тобой.

Теперь мы живем в небольшой светлой квартире. Из окна видно детскую площадку и молодые клены. Я развелась с Костей, но не бросила его. Все так же навещаю его в пансионате, теперь вместе с Лешей. Он присматривает за ним как за родным братом. Сознание Кости полностью затуманено, и мы не знаем, в каким мирах и грезах он теперь пребывает.

Алексей читает первые книжки нашей дочери Лиде. У нее серые неспокойные глаза. Иногда я ловлю себя на том, что ищу в них тень. Потом останавливаю себя. Она – это она. И этого достаточно.

Иногда приезжает Катя с сыном. Она все так же напряжена, но в ее взгляде на Лиду проскальзывает нечто новое – робкая надежда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.