Мира Арден – Мы, которых я не знала (страница 8)

Она ждала, что мать скажет ещё что-то – добавит «если можешь» или «не переживай, справлюсь сама», но та молчала. Это молчание было хуже любой просьбы.

Ирина выдохнула.

– Ладно. Я попробую что-то придумать.

Вечером она рассказала всё мужу за ужином, который опять заказывали через доставку – времени на готовку ни у кого не было.

– Ну-ну. Поедешь – опять вернёшься вымотанная. Только выправилась из последнего кризиса.– Ты же знаешь моё отношение, – сказал Кирилл, втыкая вилку в пасту. – Она тебя постоянно эмоционально шантажирует. – Это не шантаж, у неё операция.

Ира ничего не ответила. Она знала: ему сложно понять, что значит – быть дочкой женщины, которая всю жизнь пахала на трёх работах, чтобы она однажды ела дорогую пасту с рукодельной пармезановой стружкой.

***

Автобус в провинцию шёл девять с половиной часов. Она не спала – слушала, как старушка рядом пересказывала кому-то по телефону сюжет «Маленькой Веры», потом ела варёные яйца и кормила рядом сидящую пассажирку куриной котлетой.

Выйдя на разбитый асфальт автовокзала, Ира вдохнула этот влажный, пахнущий пылью и жареными пирожками воздух. На перроне, в пальто цвета кофе с молоком, стояла мама.

– Привет, – сухо ответила Ира. Обнялась быстро, аккуратно. Пахло мятными леденцами и лавандой.– Ирочка! – голос был всё такой же – мягкий, с привычной хрипотцой.

Дома оказалось, что ничего не изменилось: та же клеёнка с цветами на кухонном столе, те же блеклые занавески с оборками, облупившаяся краска на окне. Мама заварила крепкий чай и поставила в центр стола пирог с картошкой.

– Всё нормально, мам. У нас сезон отчётов.– Ты хоть поешь, Ир. Вид у тебя замученный.

Мама кивнула. Вздохнула. Что-то хотела сказать, но передумала.

Ира жевала пирог и рассматривала свою мать: лицо с тонкой сеткой морщин, волосы, собранные в нетугой пучок, старые очки, которые всё никак не заменит. Она помнила её сильной, активной, но сейчас мама казалась уставшей. Настоящей, но блеклой.

– Завтра к врачу, – сказала мама, отставляя чашку. – Сказали, ты нужна, чтоб подписать кое-что. И ещё – к соседке бы заглянуть. У неё собака заболела, а я обещала помочь.

– Ир, я здесь живу, понимаешь? У нас тут всё не как у вас. Люди друг другу помогают. Не просто смайлики кидают.– Соседке? Мама, у тебя же операция через неделю!

– То есть я тебе не помогаю?

– Помогаешь, – спокойно сказала мама. – Ты приехала – это уже помощь.

Ирина опустила глаза. Почему-то стало стыдно.

***

С утра моросил мелкий дождь – тот самый, весенний, что не дает промокнуть насквозь, но въедается в воротник. Ира стояла у калитки, кутаясь в мамино старое пальто: своё пальто забыла у сестры мужа, когда ездила на Новый год.

Мама вышла последней, держа папку с анализами и термос с чаем.

– Возьми зонт, – сказала она. – В приёмнике очереди, будешь мокрая стоять.

– Мам, я из Москвы приехала, у нас дождь тоже бывает, – буркнула Ира, но зонт всё-таки взяла.

Поликлиника встретила её запахом йода и старого линолеума. Тётки в регистратуре были, как всегда, в боевом режиме: громкие, въедливые, пахнущие валидолом и сигаретами.

– Документы ваши и мамы. И бахилы наденьте. Вы что, не видите – карантин?– А вы кто будете? – строго спросила одна из них. – Дочь.

Пока сидели в коридоре, мама тихо рассказывала, кто из пациентов чем болеет и кто с кем раньше работал. Удивительно, но, кажется, она знала каждого здесь.

– Вон та, в зелёном, это Танька Завьялова. Муж у неё спился, а теперь вот всё наладилось – младший в Москву уехал. Ты с ним не пересекалась?

– Мам, Москва – это не деревня.

– Ну да. Хотя… – мама хмыкнула и замолчала.

После врача они пошли в аптеку, потом в магазин – мама решила, что надо купить «что-нибудь вкусненькое». В итоге, купили кильки, капусту и сухарики. Иру это почему-то умилило. Когда они уже подходили к дому, навстречу вышла та самая соседка – Галина Анатольевна, с пакетом в руке.

– Да нормально, Галь. Вот, дочку из Москвы притащила, за няньку теперь.– Люд, ну что? Как ты?

– Нянька-то молодец, – хмыкнула та. – А у меня, прикинь, Шарик совсем разленился. Ест – и снова спит. Я боюсь, он помирает.

– Да не помирает он у тебя. Я к вечеру зайду, посмотрю.

Ира только выдохнула.

– Мам, ты серьёзно? Свою операцию отложить не хочешь, случайно, ради собаки?

– Не драматизируй. Животных жалко.

Вечером она увидела маму другой. Та тихо напевала что-то на кухне, жаря картошку, перекидывалась смс-ками с какой-то Ниной, смеялась. Сидя в старом кресле у окна, Ира думала, как много о ней не знает. Или не хотела знать.

– Мам, а почему ты с отцом развелась?

Мама обернулась. Не сразу, но всё-таки ответила.

– Потому что пить начал. А потом руку поднял. Первый раз – когда ему задержали зарплату, а я попросила денег на ботинки тебе.

Ира почувствовала, как ей хочется уйти – из этой комнаты, из этой ситуации, из себя.

– Прости, что спрашиваю.

– Нет, ты правильно. Давно надо было спросить. Ты всегда думала, что я плохая. Не такая, как мамы твоих подруг. Но я старалась. Просто мне не до косметики было.

Ира кивнула. Нехотя. А потом поднялась, подошла и обняла мать. По-настоящему. Как в детстве. Горячо, уткнувшись в шею, не стесняясь.

И только в этот момент поняла, что останется здесь дольше, чем на пару дней.

***

Операцию перенесли. Врачи объяснили: показатели нестабильные, нужен дополнительный курс препаратов, «для подстраховки». Ещё неделя минимум. Потом анализы. Потом снова очередь.

– Хотела отработать пять дней больничного, а затянется, как отпуск, – буркнула Ира, с силой закручивая крышку банки с вареньем. – И всё зря, на работе опять дыры.

Мама лежала на диване, закутавшись в плед, читала «Анну Каренину» в старом переплёте с облезлой обложкой. Без очков.

– Не зря, – отозвалась она. – Варенье вкусное. Ты и не знала, что умеешь закручивать банки.

– Потому что никогда этим не занималась.

– А зря. Умение всегда пригодится.

Ира фыркнула, но не спорила. В этом доме она уже третий день и начинала ощущать странную, тихую приязнь к рутине. Тут всё шло по кругу: завтрак, аптека, магазин, звонки соседям, обед, чай, кормление соседской кошки, ужин, сериал с рекламой под солёные огурцы.

Она бы никогда не призналась, но ей нравилось.

Вечером пришёл сосед – плотный мужчина с усами, принёс трёхлитровую банку борща.

– Людмила, ну ты даёшь. Всю консультацию на уши поставила! – сказал он, ставя банку на стол. – Люди волнуются.

– Не слушай его, Ирочка, – вмешалась мама. – Это Славка Труханов, он с нашей поликлиники. Папа твой с ним в одном дворе рос.

– Как же ты нас, старых, без совета оставила? – продолжал Славка. – Медсестра вчера флюорографию не туда отправила – Люда бы не допустила! Ира, верни мать срочно!

– Ну раз борщ принесли – значит, не зря жила, – усмехнулась мама. – Ставь в холодильник, доченька.

Когда Слава ушёл, Ира удивлённо покачала головой:

– Ты им кто, местный премьер-министр?

– Да брось ты, я просто с людьми хорошо. Люблю помогать. Они мне тоже. Так и живём.

На следующий день, пока мама дремала, Ира решила навести порядок в кладовке. Старые коробки, баночки, фотоальбомы. В одной из коробок – письма. Потёртые, перевязанные ленточкой. На пожелтевших конвертах – «Любимой Люде», «Моей звёздочке», «Скучаю, ждём тебя домой».

Почерк красивый, в каждой строчке – любовь. Читая, Ира почувствовала, как нечто в ней ломается: это были письма от её отца. Не тогдашнего – того, которого она почти не помнила. Того, кого мама давно не называла даже по имени.