Минерва Спенсер – Баронесса ринга (страница 49)

– Если хотите почитать, можете зажечь свечи, – сказала она. – Мне это не помешает.

– Спасибо, мне и так хорошо.

Хаотичные мысли не давали ему ни читать, ни спать. И думал он вовсе не о Бонапарте, а о женщине в постели. Даже избитая, вся в синяках, враждебно настроенная, она воспламеняла его воображение и заставляла бурлить кровь.

Сент-Джон откинул голову на спинку кресла. Как он позволил себе увлечься такой странной женщиной? Существует ли во всей Британии особа, менее ему подходящая? Но сколько бы ни твердил себе, что Баронесса ринга не для него, он все равно ее хотел.

Он не мог с чистой совестью предложить ей сомнительную связь, как Аланне. Хоть у Марианны образование и лучше, и, скорее всего, она умнее Аланны, но к светскому обществу не принадлежит. Более того, она открыто выражает свою неприязнь и недоверие к мужчинам-аристократам. И это вполне справедливо после такой унизительной связи с Домиником.

За последний месяц Сент-Джон изменился больше, чем за предыдущий десяток лет. Вероятно, это не особенно удивительно, учитывая путешествие, в которое он отправился, но эти перемены лишали его душевного равновесия и уверенности в себе. Таких чувств он не испытывал с семнадцати лет, когда влюбился в другую, но столь же неподходящую женщину.

Тогда, много лет назад, он принял правильное решение, отказавшись от Дженни, но в то время цена этого решения стала для него почти непереносимой.

Теперь, будучи мужчиной с пятнадцатилетним опытом, Сент-Джон знал, какой драгоценной и быстротечной может стать жизнь. Искушение ухватить счастье, пока это возможно, было почти непреодолимым.

Перспектива провести с Марианной несколько недель – без раздражающих факторов ее дрянной работы – запустила цепочку реакций в его теле: радость, предвкушение и даже немного страха, от того что он не сможет поступить как должно и оставить ее в покое.

Вот уже несколько недель он так жестко контролировал свои разум и тело, что даже мышцы начали болеть. Его измотала борьба с собственными желаниями. Прошло много лет с тех пор, как он так сильно хотел женщину, со времен Дженни. И даже сейчас он не был уверен, что его чувства тогда, в семнадцать, можно сравнить с теми, что он испытывает сейчас. Он любил Дженни, но никогда…

– Я не устала.

Сент-Джон вздрогнул, услышав ее голос.

– Вы спите? – спросила она, не услышав ответа.

– Нет.

– Тревожитесь о том, что будет?

Ему не требовалось спрашивать, о чем она.

– Есть немного, – признался он. – Пробираться все глубже в страну, где вот-вот начнется война, не самое мудрое мое решение.

– Как один человек может перевернуть вверх ногами весь мир? Должно быть, Бонапарт обладает беспримерной притягательностью для французского народа.

– Должно быть, так, – согласился герцог, хотя сам он, как англичанин, этой притягательности не видел.

– Если он идет на Париж, а похоже, это и есть его цель, ему придется вырвать власть над Францией из рук короля. Я знаю, что одного короля во Франции уже обезглавили, но тогда это была воля большинства. Чтобы один человек мог свергнуть короля – это непостижимо, правда?

– Непостижимо, но, к несчастью, не редкость. Я не удивлюсь, если Франция снова окажется на пути к гражданским беспорядкам и войне.

Молчание тянулось так долго, что ему показалось – она все же уснула.

– Несчастная Франция, – произнесла Марианна.

Действительно, несчастная Франция. Что бы ни случилось в грядущие недели и месяцы, одно бесспорно – простые французы и француженки будут страдать и умирать.

Сент-Джон ждал не меньше получаса и только потом подошел, чтобы проверить, как она. В занавесях осталась небольшая щель, а со двора падало достаточно света, чтобы он увидел – Марианна заснула, губы ее слегка приоткрылись.

Поначалу влечение к ней пугало его до ужаса, а теперь он чувствовал себя таким же избитым и израненным изнутри, как она – телесно.

Даже при таком слабом свете он видел ее опухшее, побагровевшее веко.

Ярость впилась в него когтями. Ярость и беспомощность, ведь он ничего не мог сделать, чтобы прекратить мучения, которым она подвергалась.

Неудивительно, что ему хочется спасти ее от такой жизни, как захотелось бы избавить от столь жестокого существования кого угодно: хоть женщину, хоть мужчину.

Но Сент-Джон не просто хотел ее спасти. Нет, он хотел изучить все грани ее характера, которые она только сейчас начала перед ним открывать; хотел заставить ее смеяться, как она смеется с друзьями; хотел, чтобы она улыбалась ему с чистой, ничем не замутненной радостью, сияющей в глазах.

Короче говоря, Марианна Симпсон, со всей ее твердостью духа, сострадательная, несмотря на жизнь, наполненную жестокостью, была именно той женщиной, с которой он хотел разделить свое будущее.

Герцог с горечью усмехнулся, мрачно забавляясь иронией своего положения. Второй раз он так отчаянно хотел женщину и опять выбрал ту, которую никогда не сможет получить.

– Я буквально ощущаю ваши мысли.

Он дернулся и наткнулся в полутьме на ее взгляд.

– Я думал, вы спите.

– Не хочу спать. – Серьезно глядя на него, она откинула одеяло и спустила ноги на пол. – Я и так спала слишком долго.

Герцогу показалось, что она сказала это в переносном смысле.

Марианна протянула к нему руку.

– Я хочу тебя.

И Сент-Джон уже не в первый раз потерял дар речи.

Он не сразу сжал ее руку, и она слегка дрогнула, словно Марианна хотела ее отдернуть. И тогда его рука метнулась вперед, пальцы их переплелись. Он шагнул вперед, раздвигая ей колени, и не остановился, пока его бедра не коснулись матраса.

И тогда Сент-Джон сделал то, о чем мечтал все это время: протянул другую, свободную руку, легонько провел костяшками пальцев по ее скуле и пробормотал:

– У тебя такая гладкая кожа. Невыразимо гладкая. Как жемчуг.

Ее губы приоткрылись, она молча смотрела на него, и необузданное желание в ее взгляде распалило в нем дикий голод.

Он скользнул пальцами к подбородку, погладил чувственный изгиб лукавой нижней губы. Она приоткрыла рот, коснулась его большого пальца кончиком горячего влажного языка, и Стонтон подавил стон, рвавшийся наружу. Самообладание висело на волоске.

– Но твоя голова, – запротестовал он слабо. – Тебе нельзя…

– Моя голова не твоя забота. Или ты меня не хочешь?

Он все-таки застонал.

– Ты же знаешь, что хочу, но не могу…

– Знаю. Между нами ничего, кроме этого, просто не может быть. – Она высвободила руку и, положив ему на бедра, пальцами стала поглаживать истертую кожу бриджей. – Но мне все равно. Это все, чего я хочу. – Рука соскользнула с бедра на пульсирующее естество, нетерпеливо рвущееся наружу, и обхватила его прямо через кожу бриджей.

Сент-Джон со свистом втянул воздух, но как ни пытался не двигать бедрами, не тыкаться в ее ладонь, как отчаявшийся мальчишка, даже через разделявшую их кожу подавить кипящую в нем страсть было невозможно.

По-прежнему глядя ему в глаза, она чуть его оттолкнула, встала и, расстегнув несколько пуговок на высокой горловине целомудренной ночной рубашки, стянула ее через голову и бросила на пол, оставшись перед ним полностью обнаженной.

Герцог вытаращил глаза.

Как он мог думать, что она похожа на мужчину?

Такая утонченная, изысканная, с такой белой кожей она казалась ожившей мраморной статуей. Пропорции божественны и совершенны, как у витрувианского человека Леонардо, но настолько женственны, что у него все внутри заныло.

Марианна слегка вздрогнула, когда он положил руки ей на талию, бросила на него короткий смущенный взгляд и шагнула в кольцо его рук. Ее ладони заскользили по телу Сент-Джона с дерзостью, которая привела его в восторг.

Он прильнул губами к ее рту, и она без малейших колебаний чуть приоткрыла его. В отличие от прошлых поцелуев этот начался нежно, в сладком изучении друг друга. Ее губы были такими же мягкими и зовущими, как он помнил. Они брали и отдавали, наступали и отступали, сладострастно сплетались языками. Но ее тело дрожало от такого же отчаянного голода, и скоро они уже стискивали друг друга, и кусались, и вжимались в тела друг друга.

Глава 24

Может быть, Марианна решила взять то, что ей хотелось, из-за Барнабаса, столько ей сегодня поведавшего, что она незаконнорожденная, что ни один мужчина не захочет взять ее замуж, даже если не обратит внимания на испорченную репутацию.

А может, она просто наконец-то поняла, что нет смысла отказываться от того, чего хочешь. Отказывать герцогу только потому, что он герцог, глупо.

Кроме того, она не сомневалась: герцог Стонтон, в отличие от Доминика, мужчина, которому можно отдаться, ради которого можно вытерпеть многое, даже боль.

Она не успела осознать, что происходит, как Сент-Джон наклонился, подхватил ее под мышки и поднял на ноги. Когда он подтолкнул ее к кровати, она бросила на него вопросительный взгляд.

Он взял ее за подбородок, нежно, но решительно, и сказал:

– Ляг, милая.

Марианна опустилась на подушки.