Мина Гош – Хайо, адотворец (страница 37)

Подъем на второй этаж Син-Кагурадза был завешен широкими баннерами с рефлексографиями Китидзуру Кикугавы. Огромная белая надпись гласила:

ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ!

ПОСЛЕДНИЙ ШАНС УВИДЕТЬ ЮНОЕ ДАРОВАНИЕ ДО ЕГО УХОДА!

У входа в театр было обескураживающе пусто – без вечной толпы репортеров, – так что Хайо и Нацуами беспрепятственно поднялись наверх. Администратор сразу ее узнал. На этот раз он спокойно и детально объяснил, как добраться до Сливовой двери.

Открыл им утомленный рабочий сцены; он бросил короткий взгляд на желтую шелковую ленту, которой Хайо перевязала волосы, и тут же позвал Ритцу.

Она вышла с длиннющей портновской линейкой, традиционно торчащей из-за пояса монпе, как меч. Под ее глазами лежали тяжелые мешки.

– Ни один из шести репортеров сегодня не добрался до своего офиса, уж молчу про осаду Син-Кагурадза. – Ритцу потерла лицо, будто пытаясь избавиться от остатков дурного сна. – Невезение. Я все прочувствовала. Опоздавший поезд, подвернутая лодыжка, пищевое отравление, плохие вести. Остальные репортеры прослышали о неприятностях своих вожаков и решили держаться от нас подальше. В следующем выпуске наверняка напишут, что невезение Китидзуру-сан распространилось и на них.

– Все это считается достаточным основанием для встречи с Коусиро?

– О боги, конечно! Я вас отведу. Он не в духе, но вас обязательно примет, я позабочусь об этом. – Ритцу сверлила Хайо взглядом. – И вы поймете, сможете ли ему помочь?

– Пойму, – подтвердила Хайо.

Ритцу посмотрела на Нацуами:

– Кто с вами?

– Мой помощник. И друг Дзуна-сан.

Ритцу всмотрелась в тень под капюшоном Нацуами. Тот отшатнулся, но Ритцу все же кивнула:

– Да, вы похожи на того друга Дзуна-сан. Как будто у вас есть целая история, которую Дзун рассказал бы, если бы успел выведать. Такой был любознательный, вечно подмечал всякое и влезал в такие ситуации, в которые другие люди даже и не подумали бы влезать.

Из кармана фартука она достала планшет с документами:

– Распишитесь тут, и я отведу вас к Китидзуру-сан.

Какой-то список на голубой бумаге. Хайо спросила:

– Что это?

– Отказ от ответственности, – пояснила Ритцу. – Если с вами произойдет какая-то неприятность, вы берете всю вину на себя и таким образом освобождаете Китидзуру-сан от какой-либо вины за случившееся.

– Включая «членовредительство» и «потрошение»? В театре?!

Ритцу подала Хайо коротенький белый карандаш:

– Да, был бы весьма неприятный инцидент.

Их окружало бесчисленное количество талисманов: приклеенные к потолку, к стенам, пришпиленные на дверях гримерных и хозблоков. Большинство оказались защитными оберегами, отгоняющими невезение и угрозы с духовного слоя. На всех дверях красовались также талисманы приватности.

– Лавируем среди них, как мухи среди липучек, – заметила Ритцу.

За кулисами пахло опилками и еще чем-то приторно-сладким. Ритцу объяснила, что это запах костюмного клея, плотной субстанции на рисовой муке, которой костюмеры фиксируют форму ярких бумажных нарядов для актеров син-кагура.

Декораторы сновали из гримерки в гримерку, таская мотки искусственной глицинии и ящики с инструментами с видом занятых сотрудников контрольно-пропускных пунктов зоны Оккупации Укоку. Какая-то девушка вышла из комнаты, где длинными рядами сидели люди, согнувшись над блестящими прядями волос. На сцену вывозили и увозили костюмы, хрустела бумага.

– Заходите как можно тише. – Ритцу распахнула двойную дверь, и в воздухе лунным лучом разлился протяжный звук флейты.

Китидзуру Кикугава танцевал в центре сцены. На нем был репетиционный костюм в приглушенных оттенках индиго и цыплячье-желтого.

В отличие от мягкого повседневного трикотажа, этот костюм был жестко проклеен, как бумажные, что использовались во время выступлений. Края брюк тянулись за ним, подчеркивая твердую и плавную поступь. Руки двигались уверенно и сильно. Трое юношей направляли на него бутафорские копья, а актер постарше, с суровым лицом и выпученными глазами, размахивал алебардой, но Хайо смотрела только на Китидзуру Кикугаву, потому что едва она увидела его, как сразу все поняла.

Именно он был той фигурой на мосту, окутанной облаком невезения. Это он несся вниз по перилам, с высоты восемнадцатого этажа к нижнему ярусу Оногоро.

Коусиро Макуни. Хайо была уверена.

И при взгляде на него адотворческая эн запела, вздрогнув всеми своими нитями, соединившимися в одну струну.

Восемнадцать

カミモドキ症候群

Ты узнаешь своего заказчика с первого взгляда.

Послышался скрип. Актеры замерли. Их взгляды обратились к мягко качающемуся над сценой колоколу. Это был не настоящий храмовый колокол, не металлическая громадина, и тем не менее он, высотой в два человеческих роста, был достаточно тяжел, чтобы при падении сломать хребет оказавшемуся под ним неудачнику.

А в центре сцены стоял самый большой неудачник на всем Оногоро.

Колокол качнулся, веревка скрипнула.

Колокол замер, затих.

Актер с алебардой развернулся на каблуках.

Коусиро заскрежетал зубами:

– Но я не закончил, Мацубэй!

– Вот именно! Руки как палки! Где грация? Ты что тут изображаешь? Дух деревянной ступки? Мне нужно легкость! Гибкая пластика лозы! Сила извивающейся змеи! – Мацубэй толкнул дверь в углу сцены древком алебарды. – Сейчас я пойду гадить, чтоб эти штаны оставались чистыми всю репетицию, а у вас перерыв полчаса. Впустите свежий воздух, погоняйте демонов.

Спустя каких-то пять минут сцена опустела; только Коусиро стоял и смотрел на колокол и привязанную к нему красно-белую веревку.

Ритцу прокашлялась:

– Кити-сан, к вам посетители.

– Пусть посетят фойе, там стоит моя ростовая фигура.

– Этих людей вы примете, – сказала она. – Это Хайо Хакай, заклинательница из Укоку Оккупации, друг Дзуньитиро-сан. – Коусиро застыл. – Она специалист по невезению, я вам рассказывала, причем настоящий специалист – можете ее поблагодарить за то, что у входа в театр сегодня пусто.

– Я знаю, кто она. – Китидзуру резко обернулся. – Но по какой причине этих паразитов нет на ступенях – ее стараниями или из-за дождя из медуз, – вопрос открытый. Хайо Хакай, Ритцу полагает, что ты можешь мне помочь. Ты действительно способна сделать то, чего не смог ни один бог?

Хайо изучала актера. Дзун тоже был резким в своей живости, но там, где у Коусиро торчали острые углы, он был мягче. Даже без грима глаза юноши горели яростью.

– А ты дашь мне шанс?

– Я дам тебе нечто гораздо похуже шанса, если мое невезение и вправду так заразно, как напишут в своих следующих глубокомысленных сверхважных статейках эти бумагомараки.

– В таком случае я точно смогу сделать то, чего не смог ни один бог. – Хайо показала три пальца. – По трем причинам.

– Уверенность – это самонадеянность, которая знает свое место. А ты свое знаешь?

– Раз, – Хайо загнула один палец, – мои способности позволяют мне контролировать невезение, ту структуру, которой боги не могут касаться без определенных последствий. Два – я сомневаюсь, что твое невезение имеет естественное происхождение, как утверждают боги. Три – я знаю, что ты сжег не всю свою коллекцию рефлексографий.

На самом деле она блефовала, но попала в точку. Коусиро вспыхнул, Ритцу ахнула:

– Кити-сан, это правда?!

– Нет! – Коусиро резко отмахнулся. – Ты же видела, что я все сжег. Ничего не осталось.

Хайо достала письмо Дзуна:

– А твой брат так не считал.

Коусиро спустился к ханамити. Хайо протянула конверт, он схватил его. Разорвал, достал письмо. Пробежал взглядом по странице:

– Где ты это взяла? И когда?

– Это последнее письмо Дзуна-сан, – сказала Хайо, спокойно стоя на месте под взглядом Коусиро, который смотрел на нее сверху вниз. – Он пытался доставить его тебе, когда умер.

Его взгляд стал угрожающим.

– Забрала у мертвого?